отсюда.
Я двинулся вперёд. Поначалу шёл пригнувшись, но потом передумал и выпрямился. Если Менкхофф прав, до хижины ещё далеко. А если кто-то наблюдает за мной отсюда, я вызову меньше подозрений, если буду вести себя как обычный гуляющий.
И если это кто-то, кто меня знает, — нет никакой разницы, крадусь ли я, как индеец из дешёвого вестерна, или просто иду по дороге. Когда я почти дошёл до места, где Менкхофф свернул влево, стало видно, что туда уходит тропа — настолько узкая, что автомобиль поместился бы на ней впритык. Метрах в двадцати за поворотом, в небольшом расширении, стоял «мерседес».
Самого Менкхоффа видно не было. Я сошёл с дороги и углубился в лес. Подлеска и кустарника здесь было так мало, что я довольно свободно пробирался между деревьями, держась параллельно тропе.
С каждым шагом напряжение во мне нарастало. С каждым шагом палая листва и валежник трещали под ногами всё отчётливее — предательски, немилосердно громко. То и дело нужно было обходить поваленные, замшелые стволы, и я быстро потерял ощущение пройденного расстояния. Взгляд назад тоже уже не помогал — «мерседес» Менкхоффа давно скрылся из виду.
Примерно километр, — сказал он. — И хижину увидишь, только когда поравняешься с ней.
Я осторожно шёл дальше, стараясь охватить взглядом как можно больше пространства вокруг, и гадал, что же Менкхофф обнаружит там, впереди…
Эйнаттен — в хижине!
Шорох за спиной заставил меня резко обернуться. Рефлекторно втянув голову в плечи, я обшарил глазами лес позади. Новый шорох — через несколько секунд — указал точное направление.
Мгновение спустя я увидел олениху. Она стояла в пятидесяти-шестидесяти метрах от меня, рядом с толстым стволом, и смотрела в мою сторону. В облике этого зверя было что-то настолько величественно-безмятежное, что на краткий миг я забыл, зачем в этот знойный летний день крадусь по бельгийскому подлеску.
Почти в тот же миг, когда детское лицо Луизы всплыло в моём сознании, как грозный плакат-напоминание, олениха мощно метнулась в сторону и огромными скачками унеслась в глубину леса.
Я пошёл дальше. Четверть часа спустя я увидел заднюю стенку хижины и правый бок — наискось перед собой. Что-то вроде тропки, которая давным-давно, видимо, была двумя колеями с полоской травы между ними, выходила с противоположной стороны из леса и упиралась в маленькую поляну: полуразвалившееся деревянное строение и заросшая травой площадка перед ним.
С ближней ко мне стороны, вплотную к бревенчатой стене, стоял тёмно-зелёный малолитражный автомобиль.
Пульс мой участился.
ГЛАВА 61.
24 июля 2009 года, 18:29.
С каждым шагом я старался ступать как можно тише, используя деревья в качестве укрытия, из-за чего мой путь превратился в сплошной зигзаг. В двух метрах от багажника припаркованного малолитражного автомобиля, на воображаемом продолжении линии фасада, одичавшая живая изгородь обозначала границу между поляной и опушкой леса.
Передний фасад с моей позиции разглядеть было невозможно, но вход в любом случае находился всего в нескольких метрах от изгороди. Идеальное укрытие — именно такое, какое имел в виду Менкхофф.
Пригнувшись, я подкрался ближе, добрался до нужного места и опустился на колени. Сквозь просвет в зарослях мне открывался — пусть и под углом — обзор на входную дверь хижины. Выцветшая деревянная дверь и единственное окно на фасаде угадывались лишь как тонкие полоски на обветшалой дощатой стене, но всё, что происходило перед домом, я бы увидел.
Я слегка откинулся назад и сел на корточки.
Мои чувства работали как непрерывно вращающиеся антенны, готовые уловить малейшее движение вокруг.
В стихах и песнях лес часто воспевают как обитель тишины и покоя. Это неправда. Повсюду вокруг меня что-то шуршало, потрескивало, попискивало и скреблось. Добрая половина этих звуков вполне могла принадлежать кому-то, кто подкрадывался ко мне сзади.
Пульс бился в сонной артерии так отчётливо, что я был уверен: окажись кто-нибудь рядом, он бы увидел, как с каждым ударом сердца вздрагивает жилка на моей шее.
Кто-нибудь рядом со мной…
Резким движением я повернул голову. Ничего. Только лес.
Я снова начал потеть. Как же я ненавидел эту проклятую потливость. Она была невыносима.
Что сейчас делает Менкхофф? Если он уже в хижине, почему там ничего не происходит? Может, его ждали? Оглушили? Или того хуже…
Он велел мне не входить в хижину следом за ним. Ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось.
Обычно на совместных операциях действовало прямо противоположное правило: почувствовал, что напарник или коллега в беде, — немедленно приходишь на помощь. Но этот случай был другим. Если безумная теория Менкхоффа окажется верной…
А если верна? Что тогда это будет означать — задним числом? Как это изменит…
Отчётливый звук заставил меня вздрогнуть. Я приподнялся и принялся осматривать пространство перед хижиной.
Вот и Менкхофф. Он вынырнул из леса, низко пригнувшись, у дальнего угла хижины и быстрыми шагами, сильно наклонившись вперёд, побежал к двери. В руке отчётливо виднелось табельное оружие.
ГЛАВА 62.
24 июля 2009 года, 18:43.
Я не могу точно вспомнить, сколько секунд прошло между тем, как Менкхофф скрылся в хижине, и прозвучавшим выстрелом. Не помню и их количества. Иногда мне кажется, что прошло не меньше сорока или пятидесяти секунд. В другой раз, когда я снова прокручиваю это в голове — а я думаю об этом очень часто, — я совершенно уверен, что их было не больше пяти.
Выстрел прогремел, как удар грома, и, если судить по этому звуку, песни и стихи были правы, воспевая тишину леса. Пронзительный крик, раздавшийся сразу вслед за ним, оказался настолько коротким, что я не смог определить, издала ли его женщина или ребёнок. Я даже не мог полностью исключить, что кричал сам Менкхофф.
Рефлекторно я потянулся к оружию, готовый одним прыжком вскочить и ворваться в хижину, о которой знал лишь то, что внутри находится мой напарник и, очевидно, ещё как минимум один человек.
Пистолет я всё-таки выхватил, но остался за кустами, в укрытии.
Слова Менкхоффа стояли передо мной огненным заветом:
Ни в коем случае. Что бы ни произошло.
У него — хотелось верить — были свои основания для этого приказа. И всё же меня сводило с ума сидеть без дела за кустом, пока внутри происходило нечто, о чём я не знал — что оно означает для моего напарника.
А что с Луизой? Это она кричала? Неужели Николь её…
Тело дёрнулось, порываясь вскочить, и мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы
