этом на его лице появилось обиженное выражение — будто ему нанесли страшную несправедливость.
— В общем — примите мои поздравления: несмотря на вашу очевидную профнепригодность, вы тогда попали в точку. Но, положа руку на сердце… — выражение его лица изменилось, стало заговорщическим, — без той резинки для волос, которую милейшая Николь так удачно подбросила, у вас не было бы ни единого шанса. Я слишком тщательно всё предусмотрел. Откуда она у вас вообще взялась? Я ломал над этим голову все эти годы.
Менкхофф смотрел на него молча, с каменным лицом, и Лихнер махнул рукой.
— Впрочем, неважно. Так или иначе, милая Николь меня предала — как некогда Иуда предал Господа и Учителя своего Иисуса. Кстати, поцелуем, как вы знаете. В переносном смысле Николь ведь тоже так поступила, не правда ли? За это мне пришлось её наказать. Ну а то, что ваш розыскной успех не привёл меня в восторг, вы, вероятно, тоже можете себе представить, господин старший комиссар.
Панибратский смешок.
— О чём вы, чёрт возьми, говорите, Лихнер? Я по-прежнему не понимаю ни слова.
Смех мгновенно исчез с его лица — словно щёлкнули выключателем.
— Да, я этого и опасался. Тогда со всей определённостью, господин Менкхофф, — чтобы и ваш полицейский мозг уразумел. Каждый раз, когда меня избивали на зоне, когда безмозглые приматы в телах профессиональных боксёров вымогали, унижали и мучили меня, когда в меня плевали или волосатый татуированный уголовник использовал меня в душе как подспорье для мастурбации, — я думал о вас и о Николь. Каждый проклятый день — тринадцать лет, один месяц и десять дней ровно, — проведённый мною в этой клетке, я жаждал отомстить вам обоим. Это было моим стимулом — не сломаться, вытерпеть всё, что бы они со мной ни творили. Я строил планы и отвергал их, менял детали, совершенствовал, продумывал все варианты — пока всё не стало идеальным.
Я годами писал медицинскую документацию Николь.
Он снова рассмеялся, качая головой.
— Вы должны признать — получилось недурно, а? Эта история с котятами, которых она убивала, потому что хотела их защитить… ведь гениально, не правда ли? Признаюсь, я долго шлифовал, прежде чем нашёл нечто, что, с одной стороны, не было бы полной психологической выдумкой, а с другой — было бы достаточно простым, чтобы вы смогли это понять. Но не думайте, будто я выдумал абсолютно всё, что там написано. Процентов десять — чистая правда, к сожалению. У бедной Николь действительно было непростое детство. Я лишь немного… изрядно приукрасил.
— Медицинская карта ненастоящая? Но тогда что же с…
— Ключевое слово — гипноз. Это правда, что Николь навещала меня на зоне, но пришла она не по своей воле, а потому что я попросил. К счастью, в тот период она была довольно нестабильна, и мне не составило труда удержать её на крючке до моего освобождения. Ну а потом мы начали сеансы гипноза. Снова и снова под гипнозом я внушал ей, что она несёт в себе детскую травму. То, что вы прочли в документации, я вбивал ей в сознание раз за разом — до тех пор, пока она сама перестала понимать, что было на самом деле, а что нет.
— Но вся эта история с вашей якобы пропавшей дочерью Сарой…
— …полностью входила в мой план. Включая признание, что я всё инсценировал. Разве это не гениальная головоломка? Скажите честно, Холмс, — кто ещё способен такое придумать?
Менкхофф отвёл взгляд от Лихнера и потрясённо уставился в землю. Лихнер расплылся в широкой ухмылке.
— Вижу, вы начинаете осознавать масштаб, господин старший комиссар.
— Звонок Николь сегодня в управление…
— «Если ты меня перебьёшь, мне придётся повесить трубку…» — пропел Лихнер, подражая женскому голосу. — Я заставил её произнести текст под гипнозом. Правда, она была великолепна? Мы репетировали неделями. В конце концов она делала это настолько убедительно, что я мог бы использовать её и вживую, но предпочёл запись. Бережёного бог бережёт.
— Но как… Вы же стояли перед дверью управления. Вы оттуда с мобильного…?
— Нет, всё было гораздо проще. У меня имелся весьма надёжный помощник.
— Дич? — проскрежетал Менкхофф.
— Помните, я упоминал свои сбережения? Кругленькая сумма. За сто тысяч евро можно купить многое. В том числе — преданного подручного.
ГЛАВА 64.
24 июля 2009 года, 19:02.
Менкхофф снова поднял голову и посмотрел Лихнеру прямо в глаза.
— Николь вовсе не похищала мою дочь. Это сделали вы.
Лихнер рассмеялся, качая головой.
— Можете мне поверить, это было поистине незабываемое переживание — превратить мужчину с помощью парика и обильного грима в черноволосую женщину. Я долго над ним работал.
— Николь. Я её… — лицо Менкхоффа болезненно исказилось. — Я застрелил её…
Лихнер пожал плечами.
— Признаю, это была самая шаткая часть плана. Я запрограммировал её броситься с ножом на вашу дочь, как только вы войдёте в хижину. Правда, существуют естественные внутренние барьеры, которые даже под гипнозом преодолеть крайне сложно, и Николь вполне могла всё испортить в последний момент. Но даже тогда… я превосходно развлекался все эти дни, а газеты были бы в восторге от истории о том, как высокопоставленный полицейский, словно марионетка, позволял бывшему зэку несколько суток гонять себя по всему Ахену.
Повисла пауза, во время которой мои мысли неслись вскачь. Прежде чем я успел сложить из всего этого хоть какую-то цельную картину, Менкхофф произнёс:
— За это вы снова отправитесь за решётку, Лихнер, я позабочусь об этом. Вы…
— О, я уже отбыл свой срок за ту вынужденную историю с Юлианой. А Николь убили не я, а вы, господин старший комиссар, или уже забыли? Это вы в своей самонадеянности застрелили невинного человека. И вдобавок — женщину, которую якобы так горячо любили. Вы будете таскать это с собой, чёрт возьми, до конца своих дней. Каждый раз, глядя на свою Луизу, вы будете вспоминать. Вот моя награда.
— Вы с сообщником похитили мою дочь, Лихнер. За это вы исчезнете за решёткой ещё на долгие годы.
Лихнер снова покачал головой — на сей раз с усмешкой снисходительного превосходства.
— Вы не понимаете, господин Менкхофф. Мир, к сожалению, устроен не так, как вам хотелось бы. Мы здесь одни. Всё, что я вам говорю, вам ничем не поможет. Это слово против слова, с той маленькой
