разницей, что вы только что застрелили невинную женщину и, разумеется, попытаетесь свалить вину на бедного бывшего заключённого. Так же, как однажды уже подставили его. Ну, вы помните — звонок Николь, записочка вашей начальнице.
Всё это будет крайне сложно объяснить. Рискну предсказать, что моё дело пересмотрят. И тогда меня реабилитируют, господин старший комиссар Менкхофф, а вам устроят настоящий ад. Признаюсь, в вашей шкуре я бы оказаться не хотел.
— Сволочь, — хрипло выдавил Менкхофф, после чего Лихнер, осклабившись, наклонил голову набок и поднял руки:
— Я расцениваю это как комплимент.
— Квартира на Цеппелинштрассе… — голос Менкхоффа звучал так, словно слова скребли по тёрке. — Что на самом деле за ней стоит?
Лихнер помедлил, словно взвешивая, стоит ли отвечать, и наконец произнёс:
— Почему бы и нет, вам это всё равно ничем не поможет. А вам как полицейскому должно быть особенно приятно узнать, для чего мне нужна эта квартира. Я уже упоминал, что являюсь поклонником маленьких девочек. Они так невероятно невинны, так ангелоподобны. Их кожа… Словом, время от времени я позволяю себе общество одного из этих чудесных созданий. Ничего страшного, лишь немного… Впрочем, неважно. Квартира на Цеппелинштрассе — это моё облако, на которое я время от времени удаляюсь с таким ангелом.
Пока я, оцепенев от той непринуждённости, с которой это чудовище говорило о растлении детей, чувствовал, как кровь стынет в жилах, Менкхофф произнёс:
— Ты, тварь, в этой квартире насиловал маленьких девочек?
Лихнер покачал головой из стороны в сторону.
— Я бы не выражался так грубо. В конце концов, все они ещё смогут выйти замуж девственницами. Хотя сомневаюсь, что кто-то из них в наше время так поступит.
— Свежевыкрашенная комната.
— Именно. Я подумал: если вы прикажете обыскать мою квартиру в поисках следов моей дочери, пожалуй, лучше уничтожить следы чужих дочерей.
Желание ударить в эту извращённо ухмыляющуюся физиономию росло во мне безмерно.
— К тому же это дало ещё один небольшой побочный эффект: история с похищением стала звучать правдоподобнее, потому что я спешно отремонтировал детскую. Ну… по крайней мере для примитивного мышления это было уликой. А знаете, что доставило мне особое злорадство? Я показал вам фотографии этих девочек, а вы даже не заметили.
Менкхофф слегка повернулся, и Луиза опустила руки. Он наклонился к ней и что-то негромко сказал. Через мгновение она кивнула, и Менкхофф выпрямился.
Бросив взгляд на Лихнера, который наблюдал с удивлением, Луиза двинулась вдоль фасада хижины в мою сторону, свернула за небольшой автомобиль и присела за ним. Теперь нас разделяли какие-нибудь четыре метра — расстояние, которое в случае опасности я мог бы преодолеть в один миг.
— Что это значит? Зачем вы отсылаете её за хижину? Если бы я действительно хотел ей навредить, неужели вы думаете, эти жалкие метры её спасут? Вы, полицейские, все поголовно больны.
— Посмотрим, — ответил Менкхофф, и Лихнер уставился на него с недоумением.
Тело Менкхоффа подобралось, словно стальная пружина. Одним плавным движением он завёл руку за спину, выхватил оружие и направил его на психиатра.
— Йоахим Лихнер, я арестовываю вас за похищение человека, многочисленные случаи сексуального насилия над детьми, а также за инсценировку преступления. Вы…
Лихнер расхохотался.
— Вы что делаете? Скажите, вы вообще ничего не поняли? Вы ничего не сможете доказать.
— Нет, думаю, смогу, — спокойно возразил Менкхофф.
— Вот как? И каким же образом, позвольте спросить?
— Ваш поистине невероятный ход, Лихнер. С самого начала мы обратили внимание на продолговатую тень на одной из фотографий девочек, которые вы расставили в квартире Николь. Мы долго ломали голову, пока одному из коллег не попался в руки снимок, сделанный группой криминалистов на Цеппелинштрассе.
Свежевыкрашенная комната, господин Лихнер. Там есть нечто вроде ревизионного люка, и край этого люка виден на фотографии с девочкой. Вы, конечно, всё вычистили и заново покрасили, но мы всё-таки нашли несколько волосков. Готов поспорить — нам понадобится всего несколько дней, чтобы установить личности девочек с фотографий. Затем мы сравним их ДНК с найденными волосами — и они совпадут. А потом эти девочки побеседуют с нашими психологами. Как думаете, сколько времени пройдёт, прежде чем они расскажут нам всё, что мы хотим знать, горе-гений вы наш?
Вы настолько упивались собственной самонадеянностью, что допустили ошибку за ошибкой. Вы — жалкий дилетант, господин Лихнер.
Впервые с тех пор, как Лихнер появился у хижины, самоуверенность сползла с его лица, словно плохо наложенный грим.
— И это ещё не всё, — продолжил Менкхофф, не давая опомниться. — У меня в кармане брюк — чувствительнейший диктофон. Настолько чувствительный, что каждое слово, которое вы произнесли, записано на нём кристально чисто.
Лицо Лихнера каменело с каждой секундой.
— Ну что, кто теперь в дураках, госпо…
Дверь за спиной Менкхоффа отворилась, и из хижины вышла — Николь Клемент.
Я едва ли способен описать чувства, которые в тот момент буквально захлестнули меня. За первым потрясением последовала короткая вспышка растерянности. Николь — жива.
И пока я, не веря собственным глазам, наблюдал, как она двумя медленными шагами подошла к Менкхоффу и застыла рядом с ним, до меня наконец стало доходить: выстрел и мнимая гибель Николь были лишь частью гениальной инсценировки Менкхоффа.
Она выглядела ещё более хрупкой, чем обычно, но ни единого ранения я нигде не мог обнаружить.
Я перевёл взгляд на Лихнера. Тот уставился на Николь как на привидение.
Однако уже через несколько секунд выражение его лица вновь изменилось, и он выдавил мучительную улыбку.
— Надо же, милая Николь — живёхонька, как и прежде. Стало быть, господин старший комиссар разыграл маленький спектакль, а я действительно купился. Мои комплименты — такого от вас я не ожидал.
У меня больше нет причин прятаться за этим кустом. Лихнер невольно произнёс исчерпывающее признание, Николь была жива, а Менкхофф держал его на мушке.
Я выпрямился — левая нога на мгновение подломилась: затекла от долгого сидения. Прихрамывая, я вышел из-за кустов, и голова Лихнера резко повернулась в мою сторону. Второй раз за короткое время на его лице отразилось изумление.
— Полагаю, прятаться больше нет необходимости, — сказал я, обращаясь к Менкхоффу, а затем повернулся к Лихнеру: — Я слышал каждое ваше слово и с нетерпением жду возможности повторить их в суде.
То, что произошло в следующие секунды, я знаю преимущественно с чужих слов, потому что в моей собственной памяти от
