ангару, и в ту же секунду кто-то валится рядом — наполовину на меня, наполовину возле.
Ламберт.
Глаза полуоткрыты, пусты. Чуть выше правого глаза в черепе чернеет отверстие, из которого толчками выходит кровь.
Я должна радоваться, что он мёртв. И я радуюсь. Но вынести его вид — его безжизненное лицо так близко от моего — выше моих сил.
Я пытаюсь выползти из-под него, но тщетно. Руки по-прежнему связаны за спиной, пользы от них никакой. Я не выберусь. Ещё немного — и я закричу.
Впрочем, склад и без того полон криков: одни — пронзительные, полные ужаса, другие — короткие, резкие, отданные командным тоном. И звучат они на моём родном языке.
И тут до меня наконец доходит, что означает появление грузовика. Это мои. Гэвин и его команда. Значит, Эрику всё-таки удалось с ними связаться.
Да. Первый выстрел Гэвина наверняка предназначался тому, кто в ту секунду представлял для меня самую непосредственную угрозу. Он, должно быть, воспользовался шансом сразу, как только исчез риск задеть меня.
Габор поднял руки и на скверном английском пытается объяснить, что не имеет ко всему происходящему никакого отношения. Но Гэвин его не слушает — он бежит ко мне.
И в следующее мгновение я понимаю почему.
Кто-то резко запрокидывает мне голову. К горлу прижимается что-то твёрдое и холодное.
— Стоять! — орёт мужчина, стоящий надо мной на коленях.
Я его не вижу, но, кажется, это тот самый, который принёс ножницы.
— Ещё шаг — и я перережу ей горло.
Английский у него почти безупречный, и Гэвин мгновенно замирает. Поднимает обе руки. В одной по-прежнему зажат пистолет.
— Отлично, Беккер.
Фон Риттек медленно подходит к Гэвину, и я ненавижу себя за то, что именно из-за меня он вынужден стоять неподвижно и смотреть, как старик достаёт пистолет и наводит его прямо ему в грудь.
Гэвин не шевелится.
Фон Риттек одобрительно склоняет голову.
— Смотрите внимательно, господа. Вот что такое преданность. Этот человек без колебаний умрёт, исполняя свой долг. С высоко поднятой головой. Моё почтение. Жаль, что в моих рядах нет хотя бы нескольких таких, как он.
Понятия не имею, понимает ли Гэвин хоть слово из того, что он говорит. Но я совершенно уверена: он ещё не сдался. Ни в отношении моей жизни, ни своей собственной.
С каждым вдохом я всё острее ощущаю лезвие у горла.
Только не думать о том, как это будет — когда оно рассечёт кожу, потом сосуды, сухожилия…
Так или иначе это случится. Фон Риттек ясно дал понять: ни Эрика, ни меня он в живых не оставит. А теперь та же участь ждёт и Гэвина с его людьми.
Двоих из них я вижу. Один держится чуть позади Гэвина, другой остался у грузовика.
Садись за руль и дави их всех, — думаю я. Не оглядываясь ни на меня, ни на Эрика, ни вообще ни на кого.
Если Эрик вообще ещё жив. Я нигде его не вижу. Может, он лежит за одним из погрузчиков. Или между высокими штабелями поддонов.
Я не успеваю додумать эту мысль до конца, как по ангару пронзительно разносится свист. В тот же миг один из наименее загруженных стеллажей начинает крениться. Медленно валится в нашу сторону — прежде всего на фон Риттека, который замечает это на миг позже меня.
Он отскакивает быстрее, чем я могла ожидать. Гэвин бросается в противоположную сторону — и тем самым оказывается ближе ко мне.
И в тот же миг лезвие исчезает у меня с горла.
Рука мужчины, державшего меня, безвольно обмякает. Он сам оседает на пол. Левая сторона его головы вмята, жестяные ножницы выскальзывают из пальцев.
Хотя я понимаю, что должна вскочить и спрятаться, у меня не получается. Будто тело налито бетоном, а время обратилось в жидкий свинец. Я сознаю, что всё вокруг происходит с бешеной скоростью, и всё же каждая деталь врезается в память с мучительной отчётливостью.
У меня на глазах стеллаж накрывает Кристофа Бартша.
Того самого человека, который, по словам Габора, потерпел неудачу — в том, что касалось меня. Иначе сейчас перед нами стояла бы убийца.
Двое людей Гэвина открывают огонь по мужчинам, прикрывающим фон Риттека, в то время как сам старик с невозмутимым спокойствием отставляет трость и проверяет магазин пистолета.
И тут чья-то рука ложится мне на плечо. Кто-то подхватывает меня под мышку, пытаясь поднять.
— Джо, пошли. Быстрее.
Эрик. Это Эрик.
Я поворачиваюсь к нему и вижу его бледное лицо. В правой руке у него что-то похожее на автомобильный домкрат. На одном конце прилипли волосы.
— Прошу тебя. — Он ставит домкрат на пол и сильнее тянет меня вверх. — Надо найти укрытие. Живо.
Ножницы. Я хочу забрать ножницы. С оружием в руках было бы не так страшно. Но я всё ещё связана.
Словно без слов поняв меня, Эрик подбирает ножницы, ставит меня на ноги и тащит за один из самых высоких штабелей ящиков.
Снова выстрелы. На этот раз — вперемешку с криками.
Неужели снаружи никто этого не слышит? Хоть кто-нибудь должен это слышать.
— Не двигайся.
Эрик хватает меня за руки, и внезапно они оказываются свободны. Я по-прежнему почти ничего не чувствую, но хотя бы вижу их.
Сине-багровые, распухшие. Запястья стёрты до крови.
Эрик роняет на пол перерезанную пластиковую стяжку.
— Сволочи, — шепчет он.
Снова выстрелы.
На этот раз — без крика.
Зато раздаётся другой звук: металлический скрежет. Не впереди, а у нас за спиной.
Одни из ворот у погрузочных рамп медленно ползут вверх — правда, лишь до половины.
Путь к спасению. Если нам удастся выбраться наружу, мы сможем позвонить. Вызвать помощь.
Но заметили ли это люди фон Риттека? Видят ли они ворота со своей позиции?
И тут мимо полуоткрытого проёма скользит чёрная тень.
Может быть, подкрепление из того загадочного отряда — военизированные бойцы, против которых даже у команды Гэвина не будет шансов.
Если они войдут через ворота, нас с Эриком заметят сразу.
— Нам нужно другое укрытие.
Не дожидаясь ответа Эрика, я протискиваюсь между ящиками. Штабеля образуют целые проходы… Отсюда я снова вижу Гэвина. Он укрылся вместе с двумя своими людьми, и они о чём-то тихо совещаются.
У них вообще остались патроны? А если нет — как скоро это поймут противники?
Никто не пытается вытащить Бартша из-под стеллажа. Тяжёлый ящик придавил нижнюю половину его тела. Изо рта идёт
