class="p1">Люку показалось, что он знает, кому принадлежит эта рука – огрубевшая, крепкая, но не без врожденного изящества.
Эл?
Как она попала внутрь? Шлюз был заперт, и только пароль Уэстлейка мог открыть его. Но… может быть, вход разблокировало временное отключение электроэнергии?
Люк попытался оттолкнуться от скамьи, чтобы осмотреться, – и с ужасом обнаружил, что его задница плотно приклеилась к ней.
Вставай, ради Христа. Открой эту чертову дверь.
Он поднялся. Ноги понесли его вперед, а разум прокручивал калейдоскоп ужасающих образов – как реальных, так и воображаемых. Обезображенный труп Уэстлейка в холодном морге. Страницы дневника доктора, измазанные черной пакостью. Огромные пчелы с алыми фасеточными глазами наводняют лабораторию Уэстлейка, пробираясь сквозь подтекающие карбюраторы сот. Дыра в стене лаборатории; пчелы порхают туда-сюда, монотонное гудение их крыльев сливается с шепотом, доносящимся из дыры.
Пальцы Люка сжали маховик кремальеры на двери Уэстлейка. Тот не поддавался. Люк зажал фонарик под мышкой и попытался провернуть колесо обеими руками. Безрезультатно. Был ли в замке предохранитель на случай отключения электроэнергии? Или его заклинило с другой стороны?
Люк приложил ухо к двери и попытался уловить хоть какой-то звук, кроме этого безумного гула. Голос Эл, возможно. Или даже ее крики.
– Эл? – прошептал он. – Боже, если ты там…
Гул усилился (угрожая? приглашая?), а затем снова стих.
Люк не мог попасть внутрь. К счастью, это означало, что Эл внутри не было – если только она не заперлась там или не сломала замок.
Ради всего святого, зачем ей это?
«Хватит об этом думать, – одернул он себя. – Ты не можешь попасть внутрь, но ее там нет. У нее хватит ума не лезть в пекло. Это место снова играет с тобой; оно хочет, чтобы ты открыл шлюз, разве не видишь? Продолжай бороться. Придерживайся плана».
План. Хорошо. Итак, первый пункт – переправить Клэйтона к «Челленджеру».
Люк перерезал путы и перекатил Клэя на бок. Брат не подавал признаков пробуждения, но Люк наполнил еще один шприц телазолом и сунул его в карман на всякий случай. Чуть подумав, положил туда же скальпель.
Люк поднял руку Клэя и, наклонив голову, взвалил его на себя. Вес брата казался неподъемным – ведь Люк был измотан. Ничего, сдюжим. Выйдя из лаборатории, Люк услышал негромкий стук из рабочей зоны Клэйтона: тум-тум-тум.
Морозильник. Его содержимое оттаивало. И рвалось наружу.
Люк опустил Клэйтона и посветил фонариком в лабораторию.
Дверь морозильника зловеще ходила ходуном. Шкафчик с химической посудой – тот, что теперь служил баррикадой, – издавал недовольный звон и покачивался. Совсем скоро он опрокинется – и твари вырвутся на свободу, в гостеприимную темноту.
Люк сграбастал ремни, прежде притягивавшие Клэя к столу. Работая как можно ловчее, он обмотал ими морозильную камеру и туго затянул спереди. Морозилка сразу стала похожа на подарок на день рождения, который ни один здравомыслящий человек не захочет открыть – мало ли что там, внутри, охлаждается. Шкафчик с посудой Люк вновь придвинул к двери, решив, что эта дополнительная мера не повредит.
Прижав ухо к камере, Люк мог различить звуки внутри: протяжный скрежет ногтей о внутреннюю сторону этого технологичного гроба.
Он запер проход в лабораторию и снова обратил внимание на Клэйтона.
– Ладно, братец. Поторопимся.
Тащить его по переходам было изнурительной и неудобной работой. Люк попробовал использовать модифицированный способ «переноски пожарного», но тоннель для таких дел оказался низковат. Тогда он попытался волочь брата, как волокут пьяного, закинув за плечо одну руку. Клэй висел на нем безвольно и тяжко, мыски его ботинок то и дело застревали в решетках в полу. Нести его и одновременно держать фонарик направленным вперед было до одурения трудно. В конце концов Люк усадил Клэйтона, просунул руки ему под мышки, сцепил ладони на его груди и потащил. Его не радовал тот факт, что он движется по проходу спиной вперед – так он не мог видеть, что подстерегает в темноте впереди, – но теперь они двигались быстрее. Каждые несколько футов Люк останавливался и проверял, подсвечивая фонариком, не изменился ли тоннель.
Они достигли пролаза. Боже… А с этой-то задачей как справиться? Проще всего было сунуть брата головой вперед, но подхватить его с другой стороны некому, так что Клэйтон переживет неконтролируемое падение… и возможно, разобьет себе голову. Так что «ногами вперед» – единственный путь. Символично, что ж.
Люк посветил в пролаз, чье нутро тускло поблескивало; луч не пробивал покров тьмы с другой его стороны.
– К черту все, – пробормотал он. – Оп-ля!
Он втиснул пятки и икры Клэя в пролаз. Было тяжело проталкивать тело брата вверх и внутрь; Клэйтон рассек кожу головы о решетку, и его уцелевшую руку неловко заломило за спину, как куриное крылышко. Люк заработал одышку к тому времени, как колени Клэйтона миновали край пролаза. Он чувствовал себя гангстером, скармливающим мертвого стукача дробилке для дерева.
Люк поднял туловище Клэя и втиснул его в пролаз. Он решил тоже пробираться ногами вперед, упираясь пятками в плечи Клэя. Продвижение выйдет мучительным… но хотя бы осуществимым. У них получится.
Он протолкнул Клэйтона в лаз так далеко, как только мог, затем вылез сам, ухватился за первую перекладину над головой, вторгся в желоб и уперся ногами по обе стороны от головы Клэйтона. Толкая бедрами и подтягиваясь руками, он смог сдвинуть тело брата вперед. Плечи и голова Люка исчезли в желобе. Он уперся ладонями и оттолкнулся от перекладин, продвигая оба тела. Фонарик торчал из кармана его комбинезона, светя прямо ему в глаза.
Что-то было позади него. Что-то ползло, приближаясь, по темному тоннелю.
Он не мог увидеть преследователя – пока не мог, – но чувствовал запах из детства. Тот самый, что доносился из белого пенопластового контейнера с перфорированной крышкой. Его он покупал в местном магазине наживки за два бакса, клал в рюкзак, перекидывал удочку через плечо и топал к реке. На берегу он открывал контейнер и видел, как опарыши извиваются под слоем опилок. Лучшая наживка для окуня! Люк всегда находил опарышей отвратительными – вызывали омерзение их толстые, молочные тела, настолько полупрозрачные, что сквозь кожу просвечивали внутренности. Казалось, они радостно извивались, когда он зажимал их между большим и указательным пальцами – были просто счастливы, что их трогают, даже если это означало, что вскоре их насадят на зазубренный крючок. Их кожица сморщивалась, как плохо надутый воздушный шарик, прежде чем крючок пронзал ее, – и их восторженная агония продолжалась даже на крючке. Эти безумные извивания как раз и влекли рыб, соблазняли клюнуть.
Вот что учуяло обоняние Люка: прогорклый запах
