комнате шестнадцатого века, а то и более древней: люстры не люстры, факелы. Я сижу на огромном резном деревянном стуле с высокой спинкой — трон. Высоко наверху, в полутьме маленькое окно. Перекликаются стражники. Да и не комната это, а скорее огромный зал. Слева и справа от моего трона — две огромных псины, доги, что ли, пятнистые. Вдали от меня высоченная открытая дверь. Вошла мама Рита, постояла у дверей, махнула рукой и ушла. Не мне махнула, а так, своим мыслям или с досады.
Потом эти опять появились: Ираида, Галя-Ляля, Гусь, Корш, Брызжухин. Тянут ко мне издалека руки и просят отвести их в кафе-мороженицу. Угол проспекта Майорова и Садовой улицы. Там-де завезли шоколадное с орехами, а дадут только мне, принцу, а им сливочное и ничего больше. Это они мне кричат, потому что двое стражников с алебардами их не впускают в зал. Я велю их пропустить, и они бегут ко мне чуть ли не плача. Встают мои собаки, но стоят строго, спокойно, не рычат даже и никого не трогают. И опять какая-то неразбериха, пальба какая-то, летят стрелы, я несусь в поле один, верхом на доге, дог тяжело дышит, но бежит быстро и ровно. Поле пустое, голубое небо, деревьев нет, скорее это степь, совсем пустая, несмотря на то, что кое-где вдалеке видны серебристые шарообразные сооружения с лесенками к вершинам этих шаров. Рядом со мной несется второй дог, ему легче, он без седока, и дышит он ровно и спокойно. Я смотрю на него, и вдруг сердце мое сжимается до боли, потому что я внезапно понимаю, что на этом доге должна была бы сидеть Региша, мы договорились умчаться в глубь степи, к морю, потом на остров, мы так договорились, но я откуда-то точно узнал, что все это развалилось, что ничего не будет и я ее никогда не увижу.
…Я проснулся весь в холодном поту. Папа уже встал и разгуливал по всей квартире в своих мягких домашних тапках, ритмично рассекая воздух рукой: наверное, «проигрывал» в голове новую композицию. Увидев, что я открыл глаза, он улыбнулся, подошел ко мне и тыловой стороной ладони потрогал мой лоб и стер пот. Потом принес полотенце, велел все снять с себя, обтереться и одеться во все сухое; горчичники выбросил.
— Нет температуры, кормилец? — сказал он. — Давай-ка померим.
Папаня помялся немного, потом присел ко мне на кровать и сказал как-то не то уныло, не то застенчиво:
— Ты вот когда поправишься, не придешь на мой… на наш концерт, а?
— Я… могу, — сказал я как-то неуверенно. — А что, что там у вас?
— Да не то чтобы программа опять новая, но кое-какие вещи добавились. Неплохие, по-моему. Не люблю я, когда она уезжает, — добавил он. — Надолго.
Я кивнул, понимая, что это он говорит о маме.
— Иное дело, когда мы оба уезжаем. Я в другом городе, как-то легче. А так — тоска.
— А нам как, — спросил я, — когда вы оба уезжаете? Нам-то как, по-вашему?
— Плохо, наверное, — согласился он. — Но ведь это редко бывает, правда?
— Правда, — сказал я. — Приду на концерт. Поправлюсь и приду.
Позже он уехал на репетицию, Митяй был в школе, а я полежал немного, почитал учебники, потом просто так почитал, довольно страшную книжку, Фарли Моуэта, про кита. Вдруг звонок. Юлик, что ли? Нет, для него рановато. Я натянул мигом свои спортивные брючки, влез в теплые тапки и пошел открывать дверь. Ираида! Я немного опешил: никогда раньше никто из Стивовой компании, само собой, ко мне не заявлялся; получилась пауза, будто я девочку на порог не пускаю — неловко как-то вышло. Я смутился и сказал:
— Заходи, что ты стоишь?
— Пронесся слух, что ты болен, Егор, — сказала она, входя, — вот я и забежала: мало ли что надо больному человеку. Внимание. Ласка.
— Чудеса, — сказал я. — Откуда слух? Митяй вроде с вами не соприкасается.
— Именно что Митяй, — сказала она, как-то смущенно и вместе с тем свободно разгуливая по нашей квартире и разглядывая ее, а я, как собачка, ходил за ней. Потом быстро прыгнул в свою комнату и накрыл постель одеялом. — Именно что Митяй, — повторила Ираида. — Ведь он меня как-никак спас когда-то от хулиганов. Я теперь с ним здороваюсь. Поздоровалась, а он сказал: Егор болен.
— А ты почему, собственно, не в школе? — неожиданно строго спросил я. Глупо как-то получилось.
— А я потому, собственно, не в школе, — сказала она, — что сейчас весна и многие болеют. У нас двое учителей заболели, а заменить их было некем — вот я и не в школе. — И она щелкнула меня по носу. Я поставил для нее стул, сел на свою кровать и стал смотреть в окно. Не очень-то вежливо это выглядело, но я просто не знал, что делать и что говорить, и не понимал, почему Ираида пришла. Как-то это очень просто и легко у нее получилось: ну, Митяй-то был в школе, об этом можно было и догадаться, но что папаня уже на репетиции, она не знала, но все-таки зашла. Папаню она не стеснялась.
— Как поживаешь? — спросил я наконец, по-прежнему глядя на воробьев на подоконнике; потом стрельнул глазом в сторону Ираиды — она улыбалась.
— Я поживаю хорошо, — сказала она. — А ты очень болен? Надо помочь чего-нибудь?
— Да нет, спасибо, — сказал я. — Митяй что надо покупает, а я готовлю. В доме все есть.
— А лекарства? — спросила она. — Таблетки?
— Все есть, — сказал я. — Спасибо. Все есть.
Эта тема была исчерпана, мы опять помолчали. Потом она спросила:
— А ты умеешь готовить, сам? Блеск, да?
— Умею. Примитивно. Но, в общем, ничего себе.
С этим тоже стало все ясно. Мы опять помолчали. Неловко мне было очень, все-таки глупо было так себя вести, если я хозяин и впустил гостью в квартиру.
— А тебе интересно, что со Стивом? — вдруг спросила она. Меня почему-то даже передернуло.
— Нет, — сказал я. — Мне это не интересно.
— Я думаю, его упрячут куда-нибудь. Он превысил количество… ну, всяких там поступков и приводов.
— Куда приводов? — как глупый спросил я. Будто и так это не было ясно.
— Приводов в милицию, — сказала Ираида. — Мы его не скоро увидим.
— Хочется, что ли? — спросил я. — Увидеть?
— Нет, — сказала она. — Мне — нет. Думаю, что и остальным.
— Дружили-дружили, — зло сказал я. — А теперь, видите ли, он вам и не нужен, вы его и ждать не будете. Хороша дружба.
— А я не
