не только то, что надо купить, но и сколько. Если написать просто «масло», он бы, призадумавшись (а то и не думая), мог купить и пятьдесят граммов и килограмм запросто, а там глядишь, два кило колбасы — и на остальное уже денег вовсе нет или не хватает. Я добросовестно начертил ему условный план нашего района и указал на нем все нужные магазины с обозначением их типа («Продуктовый», «Бакалея», «Сыры, колбасы», «Булочная», «Пирожковая»…). В «Пирожковой» вполне можно было купить пирожков с рисом и изюмом — очень даже неплохо к чаю. Иногда я велел ему брать с собой бидон, и он покупал в пирожковой десять — пятнадцать порций готового бульона. Я к обеду чистил картошку, морковку, варил все это в бульоне, бросал туда сушеной петрушечки — получался мясной суп; мне лично он нравился, хотя я не был уверен, что, вернувшись, мама Рита одобрит мое изобретение с этим готовым бульоном. Так или иначе, голодными папа и Митяй у меня не сидели, и, само собой, когда папаня собирался на концерт, я заваривал ему в термосе чай и делал бутерброды — все честь по чести.
Поразительно, но я много занимался, учил уроки, даже легко это делал, пока температура не спала. Юлик Саркисян методично заносил мне то, что нам задавали на дом, и я все выполнял без всякого контроля со стороны семьи и школы, разве что сам Юлик проверял меня по моей же просьбе, шепча под нос: «Правильно. Правильно. Все правильно. И, между прочим, точно, как в аптеке». Юлик вообще любил всякие словесные шутки и каламбуры, в том числе и избитые, он произносил их, последние, с таким специальным лицом, что было явно заметно, как он над ними же и подшучивает.
Я сказал ему как-то, когда он зашел, что у него, пожалуй, неплохие, даже отличные актерские данные и, может быть, ему пора уже начать готовить себя к профессиональной сцене, ну, скажем, принять активное участие в работе школьного драмкружка.
— Это можно, — сказал он. — Я бы Гамлета сыграл.
— Ты читал, что ли? — удивился я. — Я, например, не читал, только знаю о нем, кстати, довольно много, ну, по телеку рассказывали и всякое такое.
— Ну, я читал, — сказал Юлик. — Еще в третьем классе.
— И все понял?! — Я был потрясен.
— Не все, конечно, но главное понял, — сказал Юлик. — Там его… как бы это сказать поточнее, такая шпана окружала, Гамлета, что он совершенно резонно думал о том, что, может, ему лучше вообще «не быть». То есть, может, «быть», а может, и «не быть». Вообще. Уйти, так сказать, со сцены жизни. Контактировать-то не с кем. Никто никого не понимает и понять не хочет, а хочет только делать корыстные подлости.
— А Офелия? — сказал я. — Она как-никак его любила. Поддержка все-таки.
Юлик вздохнул.
— Ну, Офелия, — сказал он как-то даже печально. — Ну, любила, конечно, по-своему. Но это проблемы не решает. Философской проблемы. Гамлету было плохо от того, как устроен мир. Тут Офелию на весы не положишь: мир перетянет.
— Удрали бы они куда-нибудь на дальний остров, — сказал я. — И Офелия, и Гамлет, удрали бы от всего мира. Тогда, надо думать, пустых островов было хоть пруд пруди.
— Да, жаль, что ты не читал саму пьесу, — сказал Юлик, — тогда бы понял, что бегство для Гамлета не было бы решением вопроса.
— Это почему же? — сказал я. — Не общался бы с этими подлецами и все дела.
— Видишь ли, — строго и серьезно сказал Юлик. — Здесь все не так. И слово «мир» надо понимать по-разному. Во-первых, Гамлет был истинно живым человеком и просто жить без этого мира он не мог. Во-вторых, Офелия, увы, не могла бы ему заменить целый мир. А в-третьих, у Гамлета в душе был, так сказать, свой огромный личный мир, и он-то и не давал ему покоя, хоть в Дании, хоть где, хоть на этом твоем острове…
— Коз бы развели с Офелией, — рассмеявшись, сказал я.
— Вот именно, коз, — сказал Юлик. — Страдал его внутренний мир, вот почему он и думал: «Может, вообще не быть?» Кому все это надо, если все так несовершенно? В мире.
Мы помолчали, потом Юлик, вздохнув, сказал:
— Я тебе горчичников принес, домашних, двойных, мама их как-то делает. Жгут несильно, но долго, можно ставить на всю ночь — глубокое прогревание. Мама там тебе записочку-инструкцию приложила. — Потом добавил: — Нет, не буду я актером. Разве что по случайности и эстрадным — шутки, веселье.
— Эстрадным тоже неплохо, — весело сказал я. Какой-то я был весь разбитый.
— Пойду в ПТУ, — сказал Юлик. — Кончу восьмой — и в ПТУ.
— Как мой Митяй решил, что ли? — спросил я. — Он это решил и обосновал, доказал.
Юлик и глазом не моргнул, хотя знал, что Митяй гений, или почти гений.
— Нормальное решение, — сказал он. — Что вообще за манера: кончить вуз ради того, чтобы кончить вуз? Бред. Сначала нужно, чтобы профессия была в руках, как можно раньше. А то даже такие мелочи — пробки сменить или прокладки новые в ванной поставить — не умеем. Скажем, стану я токарем, потом шофером — все, баста! Еду на Дальний Восток, там такие люди нужны. А знания мои и наклонности никуда не денутся. Надо будет, поступлю на заочный. Двадцать лет тебе, здоровый молодой мужик, а у матери руб на кино клянчишь: со стипендией завал. Бред да и только.
«Какой-то он серьезный, оказывается, — подумал я. — Не ожидал». …Не известно, каким хитрым образом папаня умудрился поставить мне на ночь Юликины горчичники — и на грудь, и на спину, — обмотал легонько бинтиком, потом теплым шарфом, снова бинтиком, а сверху — чтобы ничего не распалось — ковбойку: я спал толстый, как снежная баба, разве что горячая. В эту-то ночь (наверное, от общего жара) меня и посетили во сне (я говорил уже) Ираида, Галя-Ляля, Гусь, Брызжухин, Корш. Без Стива, само собой: он просто витал где-то вдалеке или оказывался рядом, но превращаясь в маленького-маленького гномика, это никого совершенно не удивляло (и меня тоже), и никто не обращал на него внимания. Словом, нагрянули все, со Стивом, без Стива — непонятно. Но — без Региши. Был какой-то сад во сне, качели. Потом вдруг горы, снежные вершины; мы идем вверх по тропе, и я почему-то впереди. Перескакиваем пропасти, легко, без страха, одним махом. Со снежной вершины нам кто-то машет. Смотрю: наша Алла Георгиевна, потом (почему-то) орел. Вдруг смотрю: я уже один, в какой-то странной
