современная. Поживем увидим. Тем более ты все равно поступишь по-своему.
Егор! Малыш! Прости, я оставила тебя тоже за курицу-наседку (облегченный вариант) и за (как и я) программиста (учеба в школе — вариант вряд ли облегченный для тебя). Однако мне остается надеяться, что ты будешь не хуже меня, а то и лучше.
Дорогой наш папа Валерик! Я тебя целую. Иногда я напеваю ту песню. Без слов, конечно, хотя иногда бывает порыв что-нибудь присочинить. Тем не менее… и так далее… Понял?
Теперь вы все трое нежно мною «охвачены», да?
Целую вас общим поцелуем, обняв всех троих одновременно. Хватит ли крыльев?
Не волнуйтесь за меня. А я за вас — буду, иначе все нелепо.
Скоро напишу. Ох, как я разоткровенничалась. Еще раз целую вас. Ваша глупая мама.
PS. Егорчик! Поменьше спорь с газом, холодильником, пылесосом, телевизором, папиной радиоаппаратурой. Я ошиблась: тебе полагается еще один поцелуй».
27
Когда он это сказал, мне показалось, я ослышался, так, по крайней мере, часто пишут в книжках. Будто он не мог сказать ничего подобного, будто он был лучше, чем я думал, а я именно так и думал, что он почти дрянь последняя, но — я надеялся — лучше, чем я о нем думаю. То есть, я думал и так, и эдак, но надеялся-то я на лучшее. Эт-то на меня похоже!
Вода в речке (в заливе? Мы сидели на пляже как раз в том месте, где устье — без точной границы — соединялось с заливом)… вода там, в этой сложной гидродинамической неразберихе была то ли теплой, то ли прохладной: смешно, но я в этом поначалу не разобрался, хотя и сунул руку в воду (а потом вообще было не до этого).
Мы сидели все букетом почти возле воды, как раз напротив и правее яхт-клуба, но не со стороны Васильевского острова, а с другой, Приморского парка: то есть пруды за спиной с утками и лебедями, елочки, белочки (еще дальше за ними — гребной канал), потом растительность; корт для футбола, опять условный лесок, то шире полоса, то поуже, пляж, мы и вода. Сидели как-то вразброску, хотя и рядом. Региша чуть поодаль, настолько, в общем, недалеко, что я мог пересесть к ней и брякнуться рядом на песок, но, когда мы расселись и я сел тоже, она немного побродила и села за сто верст от меня, но настолько недалеко, чуть дальше, чем другие, что я постеснялся пересесть к ней. Чего, собственно? Купаться тут было запрещено, но никто и не лез, воздух был слегка арктический, может быть, поэтому я, опустив поначалу руку в воду, не мог определить точно, какая она. Мы сидели (это я твердо помню) в той части пляжа, где полоса негустого лесочка была наиболее узкой и хорошо был виден асфальт дороги, а мы — с него. Эту деталь я добавляю для общей картины, для того, чтобы было понятно, кто кого мог запросто видеть. Речь на пляже (так мне сказала, пролетая по двору, прекрасная Ираида) должна была пойти о покупке сверхмореходного «Муравья» (где-то вдалеке, за поворотом Малой Невы, ближе к Голодаю, точнее, на нем самом он и сидел, «Муравей» — в муравейнике среди муравьев…). По пляжу бродили рыболовы с длинными удилищами и безынерционными катушками. Только один был с простой катушкой; в кожаной истрепанной куртке, в болгарской замшевой кепочке на меху, с сумкой через плечо, здоровый такой амбал, как борец. С ним были две собаки (со временем я убедился, что обе его); одна — пойнтер, белая, с желтыми пятнами, вторая — очень похожая на сеттера — белая с черными. Между собой они не играли, а иногда (мне даже казалось) готовы были погрызться. Собачья жизнь.
И вдруг он и говорит (не этот, конечно, не хозяин и слуга двух собак), вдруг Стив и говорит после общей вялой болтовни вовсе на другие темы:
— Я здесь, братцы, по-своему распорядился. Такую машину, такой мотоциклик за такие гроши упускать было туповато, я и взял. Так что плакали наши и ваши денежки, все четыреста, а «Муравей» подождет, куда он денется, да? — спросил он у блондинчика, а тот пожал плечами.
Обе наши девули, и Галя-Ляля и Ираида, громко так, капризно протянули: «Ну-у во-от, Стив»; Региша, молчала, потом вдруг дико захохотал Венька Гусь, а во мне что-то хрустнуло. Это как же так? Я даю ему кровных пятнадцать рублей, не моих, папи-маминых, а он (в этот момент я даже и не подумал, что и сам-то не очень хорош, да и виноват я сам, но все во мне хрустнуло, точнее, что-то, а все вокруг этого тихо закипело, может, потому, что я сам был не очень-то хорош с этими пятнадцатью рублями: в конце концов, я мог их и не отработать на почте).
Кроме блондинчика был и еще парень, тот самый, что сидел за рулем, когда их «Запорожец» как сачком и как слабую бабочку изловил меня недалеко от Лахты перед поездкой в какой-то магазин, и сейчас нас было вполне прилично по количеству, и на дороге у нас за спиной стояли две машины, на которых мы и приехали. Может быть, они неправильно стояли, не как положено в этом чудесном месте, а может, и правильно, но — кто его знает! — легко допустить, что это имело значение. Попозже.
— Да, хорош ты гусь, — сказал как-то немного грустно Брызжухин (он сидел чуть ближе меня к Стиву, рядом с Ираидой, а она прислонялась к нему своим кинематографическим плечиком). — Хорош.
Гусь взвизгнул от восторга и замолчал.
— Тихо ты, Веня, — сказал ему Стив. Потом, поцарапав своими когтями песок, добавил: — Надо о будущих деньгах думать, чтобы вам вернуть, или все же взять «Муравья», на новые. Вон доска плывет по реке, рубля на полтора потянет. — Это он Брызжухину на доску показал. — Нырни-ка за ней, Стасик. Может, мы из досочек и сами кораблик сколотим, а? Нырни-ка за ней, Стася!
— Вода холодная, — сказал Брызжухин.
— Будет у нас каюта, теплая, ты и залезешь погреться. Давай, Брызжухин, ты у нас — хоккей, лед и прочее, холодное, ты же привыкший. Ну, нырни за досочкой!
— Здоровье дороже.
— Да-а-а? А я думал, для тебя деньги дороже?
— Не ходи, миленький! — сказала, обняв Брызжухина, Ираида и я, дурак, не понял, серьезно она или шутит, серьезно или все-таки шутит.
— Достал я для тебя джинсы недорогие, вернее, продал недорого, так ты счастлив
