был…
— Стивчик! Стив! — сказала Ираида. А в глазах у меня плыла, как в мареве, Региша. Отплыв от нас, она опустилась на песок и села поодаль.
— А я знал, почему ты был, Стасик, так счастлив. Чем дешевле джинсы, тем меньше надо было выпрашивать денег у твоей родной матери. А? Не так, что ли?
Ираида вцепилась в Брызжухина, может, поэтому я пролетел свое расстояние быстрее его, хотя и сидел на песке дальше от Стива. А этот… уже стоял, этот гад ползучий…
…Я его бил, молча (или я ошибаюсь), молча, как говорят, исступленно, по корпусу, по корпусу — лес трещал — по корпусу, по подбородку (попал — он закачался), опять по корпусу (может быть, эти от дороги уже шли, не знаю, не знаю), я не иссяк, просто он, гадина, сообразил, наверное, что меня тоже можно ударить, бить, что не такой уж я маленький, что попадаю я прилично, и он стал меня бить, расчетливо, с толком, хотя я и не падал, держал удары, махал руками, как мельница, но удары держал, кровь, соль во рту (может быть, они догадались, подходя, когда он меня добивал, что я сопляк, куда слабее Стива, младше, хотя и длинный, все сообразили, подойдя ближе, а шли в нашу сторону потому, что машины наши стояли неправильно).
Еще до их окончательного подхода все вскочили, но никто не успел мне помочь, Брызжухин рвался (говорила мне потом Ираида) ко мне, но она, дура (говорила она потом о себе), почему-то в него вцепилась. Корш сбил Стива с ног в тот момент, когда они были совсем уже рядом, близко, и первый милиционер взял за шкирку и поднял Стива, а второй просто клещами сжал мою руку, плотненькими тисочками. Им нельзя было, конечно, нас бросать, так что остальные метнулись к леску и исчезли, да и непонятно было, кто они, остальные: народу на пляже вечером было мало, все сидели вразброску, да и мы сидели не так уж тесно; может быть, эти остальные были трусливыми свидетелями, а вовсе не друзьями и не участниками…
— В машину, — сказал мне второй.
— Можно, я лицо помою? — спросил я как-то вяло. — А то жжет.
— Можно, — сказал он и повел меня к воде. — Мойся.
Там он отпустил меня, я умылся, вернее, начал умываться.
— Что произошло? — спросил он. Почему-то я отвечал, не запинаясь, может, потому, что продолжал мыться.
— Да этот заставлял одного парня лезть в воду за доской, издевался, — сказал я.
— Ты их знаешь? Знакомые тебе люди?
— Нет, — соврал я, полоща рот от крови. — Первый раз вижу.
— А они между собой? Знакомы? Не заметил?
— Вроде нет, не понял. Не разобрался.
— Ты-то чего полез? Они вроде покрепче тебя будут.
— Он издевался, — сказал я.
— В каком классе? Учишься в каком классе?
— Кто? Я, что ли?
— Я, — сказал он, вдруг улыбнувшись.
— В шестом, заканчиваю.
— Отличник? Четверок нет?
— Нет, чуть выше среднего. Четверок достаточно.
— Ну поехали. Хочешь в милицию? Побеседуем. То да се.
— Оч-чень, — сказал я. — Вообще-то мне бы не следовало.
— Ну да? Почему?
— Маме это ни к чему. Она нездорова, — соврал я.
— Хм… Ну оставайся. Ладно, я все видел, да и лицо у твоего обидчика знакомое, а-а, вспомнил, я здесь его и видал. Выпендривался.
Он ушел по скрипящему песку. Плечи слегка опущены. Седой. Все это я отметил боковым взглядом: я смотрел на Регишу. Она продолжала сидеть на песке, точнее, на дощечке на песке, глядя в воду, мимо меня (потом я понял — мимо всего).
Я подошел к ней.
— Меня предупредили недавно, — сказала она ничьим голосом, и я то ли напрягся, то ли обмер, — что тот его привод — предпоследний, значит — этот последний. — И дальше, уже как гром выстрела: — Зачем ты это сделал? Зачем ты начал?
Голос мой, видно (когда я ответил, отвечал), шел из какого-то надломленного пространства, подчищенный, вымоченный в уксусе, чисто технический, что ли…
— Не я, так это бы сделал Брызжухин. Стив издевался над ним.
— А раньше? Не издевался? — Это голос Региши. — Брызжухин пощадил бы свои хоккейные руки, а оправдание придумал бы. — И дальше: — Не в лодке дело, не в мотоцикле, не в пятнадцати рублях. Мой отец и мачеха не в счет. У меня есть только он, мой родной брат. В школе, когда я была поменьше, только он защищал меня, только он. Хороший, плохой — он мой брат. У меня никого, кроме него, нет.
Она встала, глядя мимо меня (только раз бегло взглянула), сделала шаг от меня…
Ираида, Галя, Корш, Брызжухин, Гусь протягивали ко мне руки, они очень-очень-очень-очень просили меня отвести их поесть мороженого, они все оплатят, лишь бы я отвел их, не бросил, показал им, где в этой жаре прячется маленькая мороженица. Нет, это было потом, во сне. Я качал головой и отказывался, отказался. Да нет, вовсе не во сне это было, на самом деле, только минутой позже. Не явно, но они просили меня быть с ними. Не покидать их.
— Не звони мне больше, пожалуйста. Не замечай меня. — Этот голос Региши мне тоже снился, точно накладываясь на тот, что был на самом деле, прозвучал, долго звучал в холоде, под дождем, довольно сильным дождем, накрывшим реку, залив, яхт-клуб, лодку «Муравей»… На меня не упало ни капли.
28
Трудно сказать, простудился я тогда на реке буквально (когда Стива взяли, а меня взяли и отпустили), или я просто заболел чуть раньше, или чуть позже, или «сломался» от переживаний тогда, на реке, против яхт-клуба, — поди знай. Но я заболел, простуда, тридцать восемь и шесть, лекарства, горчичники, дурацкие жароповышающие или жаропонижающие сны…
Это, конечно, несколько изменило жизнь папани и Митяя: я не отказывался готовить им еду, да и не мог отказаться — сами они не умели, — готовил им по-прежнему, но уж в магазин или на рынок я сам сходить не мог никак, они бы меня не пустили — забота. Папаня, само собой, за продуктами не ходил — пустой номер, а Митяю пришлось, мне же, соответственно, пришлось учить его это делать. Ну, проверить, правильно ли он заплатил за продукты, верно ли итог вычислила счетная машина, и столько ли, сколько нужно, ему дали сдачи, он мог — как-никак математик, «арифметик», — а вот именно процессу «покупания» мне пришлось его учить буквально. Не считаясь с тем, найдет ли он то, что надо, или нет, я писал ему на бумажке
