в ближайшее время молодильное яблоко, может даже и совсем умереть!
– А у тебя что же, есть это яблоко? – Впервые за время разговора Горыныч посмотрел на Аню с интересом.
– Да нет, конечно, откуда?!
– Тогда я не понял. Вот найдешь ты Птицу – и что? Что станешь с нею делать?
– Я выпущу ее. И тогда она сама найдет свое яблоко.
– Чего?! – Шесть бровей Горыныча одномоментно взлетели вверх. – Ну ты даешь, москвичка! – И, запрокинув все три головы, Змей расхохотался. – Эка у тебя все просто! Пошла, нашла, выпустила. А ты не подумала, что Птицу охраняют? Да тебя к ней на пушечный выстрел не подпустят, дуреха! А и прорвалась ты к клетке – чем ты ее откроешь? Или, может, у тебя ключи есть? Или, думаешь, на шпингалет клетка эта самая закрывается? Крючочек откинула – и в дамках? А охрана в это время, конечно, стоять будет и на тебя, красивую, любоваться? А? Вот то-то и оно.
Змей Горыныч перестал смеяться и мрачно посмотрел на Аню шестью глазами:
– Думать надо. Всегда сперва головою думать. Не дал тебе бог трех голов, так ты хоть одною своею как следует думай. Прежде чем ею, единственной, рисковать и на рожон лезть без толку. А то – где Птица, подскажите, как пройти, пойду ее выпущу… Тьфу! Меня вон ты почему-то выпускать не рвешься. И в голову ведь не приходило, верно? Будто я тут, в этом подвале, по своей воле сижу. Ох, иди уже отсюда, Аня из Москвы! А то я нынче злой и как бы мне тебя не подпалить ненароком!
* * *
Она не помнила толком, как отъездила с ребятами на кругу, как – словно во сне – расседлала и протерла соломенным жгутом усталую, вспотевшую лошадь. Лошадь нежно всхрапнула ей в ухо и потыкалась в карман. Тут Аня вспомнила, что точно, у нее ж там завалялось яблоко. Простое яблоко, из столовой. Уже чуть высохшее и сморщившееся за пару дней, проведенных в кармане. Лошадь, впрочем, и таким не побрезговала. Схрумкала за милую душу.
Яблоки… А что, если все-таки поговорить с Ваней, директорским сыном? Вдруг удастся через него добыть яблоко? И если уж впрямь освободить Птицу невозможно, может, отыщется способ как-нибудь это яблоко ей передать?
Перед выездом из Журавликов они минут на десять заскочили в больницу, где из Лёки, по ее словам, выкачали литр крови на всяческие анализы. День икс приближался, и у Ани возникло чувство, что, несмотря на свои постоянные шутки, Лёка операции безумно боится.
* * *
С утра их вместо обычной физкультуры в спортзале погнали в конюшню. Выстроили всех на кругу. В качестве вступления начкон скороговоркой выдал в зубах уже у всех навязший речитатив:
– Вы ж будете ветеринарами! Станете работать в деревне. Асфальтовых дорог туда не проложено, грунтовые в весеннюю распутицу станут непроезжими. Об автомобилях и прочих благах цивилизации можете забыть. Вот он – ваш главный и основной транспорт. – Преподаватель потрепал по холке невысокого гнедого конька. – Стало быть, все вы, без исключения, должны уметь ездить верхом. Плохо ли, хорошо – меня не волнует. Небось вам не призы по конкуру брать. Главное, чтоб сумели сесть на коня и сколько-нибудь времени на нем удержаться. Управлять – это уж дело десятое. Умный конь хозяина сам куда хочешь довезет.
– Так мы вроде все умеем, – донеслось откуда-то из задних рядов.
– Умеешь? Ну иди сюда, умник! Дай-ка я посмотрю, как ты сможешь сесть без стремян!
В этом, как выяснилось, и заключалось сегодняшнее задание. Каждый должен был, взявшись за повод, разбежаться и запрыгнуть на ходу на лошадь. Выполнивший это студент получал зачет и освобождался до конца занятия.
У кого-то выходило легко и красиво; кто-то, запрыгнув, неуклюже заваливался из стороны в сторону, не сразу обретая равновесие; кому-то требовался не один круг, а пара-тройка; кто-то совсем не смог. Аня хоть и смогла, но вышло у нее неуклюже – не девочка, а мешок с картошкой.
Когда настала очередь Лёки, Ваня, сдававший зачет перед ней, улучив минутку, когда преподаватель отвернулся, ловко и незаметно подкинул ее в седло. Лёка, однако, вместо того чтоб радоваться, немедленно остановила лошадь, спешилась и запрыгнула на нее обратно, на сей раз сама. Причем у Лёки это вышло куда ловчей, чем у Ани. Получив зачет, Лёка слезла с коня и так зыркнула на Ваню своими глазищами, что тот стал оправдываться:
– Ну ты чего? Я ж помочь хотел! Вижу – человеку трудно.
– Человеку! Скажи лучше – руки ты зачем распускаешь? Зачем за ноги меня лапаешь? Смотрите на него, человеку он помочь захотел! В другой раз еще и ботинком сверху по башке припечатаю! Видишь, какой он у меня тяжелый? Думаешь, если я горбатая да хромая, за мной заржавеет?
– Да ты что злая-то такая? Что я тебе сделал-то? Любому ж ясно, что если у кого нога хромая, значит, ему прыгать трудно. Нормальная человеческая реакция – подойти, помочь. Чего ты себе навоображала?
– Да знаем мы ваши реакции! И ничего мне не трудно! Толчковая нога у меня как раз даже вполне здоровая! Придумает тоже! И нечего лезть, если не просили!
– Да брось ты, Вань!
– Придурошная она, не видишь, что ли!
– Другая б спасибо на ее месте сказала!
– Слышь, кикимора, ты давно на себя в зеркало гляделась?
– Скажи ей, Вань, что молчишь? – зазвучало возмущенно со всех сторон.
Но Ваня только усмехнулся и пожал плечами. Весь день он потом нет-нет да оглядывался на Лёку. Пару раз казалось, вот-вот подойдет и заговорит. Ваня делал несколько шагов в ее сторону, набирал в грудь воздуху, приоткрывал было рот, но тут же захлопывал его, разворачивался и уходил.
* * *
«В зимнее время пресноводные русалки уходят на дно и впадают в спячку. Но, чуть пригреет солнышко, русалки одна за другой начинают всплывать на поверхность. Смеются, плещутся, взбираются на любимые деревья – плакучие ивы, березки, вербы, – ветви которых касаются воды.
Смотрятся русалки в воду, расчесывают длинные косы, любуются своим отраженьем. Красуются. И правда, нет ведь никого на свете прекраснее их!
Мавки – самые загадочные существа в лесу. Спереди будто люди, а сзади тела их прозрачны, так что и кости видно и все вообще.
Обитают мавки в густом бору. Сидят на деревьях, аукаются меж собой, веселые хороводы водят. Где качаются мавки на ветвях, там и деревья выше, и листва на них зеленее, и трава гуще, и хлеб в поле родится обильнее.
Говорят, в прежние времена мавок было пруд пруди. Качались они на ветвях повсеместно, по всем лесам, хоть ночью, хоть
