его, атамана, авторитета. Если Сергей Николаевич еще искал почвы для окончательного примирения с читинским богдыханом, то последний ни в коем случае не мог забыть подобного факта и доверять человеку, так жестоко его обманувшему.
Под впечатлением указанного столь неудачного, но вполне самостоятельного политического выступления Войцеховский явился на то, мной с большим трудом организуемое собрание старших начальников из каппелевцев, на котором должен был решаться столь трудный и важный вопрос, по существу своему означавший — быть или не быть.
На собрании председательствовал Войцеховский, в своем вступительном слове прямо заявивший, что это собрание им собрано по просьбе и представлению его начальника штаба и что он, командующий войсками, выскажет свое мнение в конце, а теперь просит начинать самого младшего из присутствующих…
Начались доклады, и устные, и в письменной форме…
В устах одних они рисовали море той политической безграмотности, в которой почему-то большинство не стеснялось признаваться, хотя мы жили и работали уже третий год в обстановке чисто военно-политической.
Другие, более грамотно политически мыслящие, или заявили себя открытыми приверженцами атамана, находя, что мы, каппелевцы, здесь гости и что вне Семенова несть спасения и последнего надо брать таким, каким нам его послала судьба. Иначе будет рознь и бесплодное прозябание.
Или же, наоборот, признавали невозможным дальнейшее наше пребывание в «семеновской сатрапии» и требовали скорейшей ликвидации вопроса в целом. Какой способ ликвидации нашего тупика, в котором мы очутились благодаря политической малограмотности нашего признанного вождя генерала Войцеховского, будет избран — вопрос второстепенный, и его выбор они предоставляли всецело командованию…
Нечего говорить, что за подчинение атаману безоговорочно стоял генерал Сахаров 1-й.
Поразил меня ответ генерала Вержбицкого, которого я почитал полководцем невысокой степени, но полагал, что он вполне толково разбирается в политических вопросах.
Его ответ уклонял нашу линию поведения в такую сферу, в которой с трудом возможно было разобраться; причем главная мысль так была запрятана глубоко в цветах витиеватых формул, что, только сильно проработав редакторским карандашом, возможно было догадаться — куда этот генерал клонит. Из его ответов одно для меня стало ясно, что генералу Вержбицкому в создавшемся бессмысленном положении было прекрасно, как рыбе в воде. Или он чего-то недодумал, или же сильно скрывал свои истинные мысли. У меня даже получилось впечатление (да простят мне это откровенное мнение о нем), что Вержбицкий вполне сознательно запутывает вопрос, чтобы в этой мутноватой водичке половить рыбку…
Подавляющее большинство высказалось за сохранение добрых отношений с атаманом Семеновым персонально, но отнюдь не с его сотрудниками. Сотрудничество с японцами они также допускали, но в весьма сдержанных тонах.
«Итак, — резюмировал собранию результаты совещания генерал Войцеховский, — мы склонны признавать атамана Семенова, но без его окружения…»
Я был сильно разочарован в своих соратниках: ни одного почти обличительного факта, все очень, очень мило в райском уголке атамана-отца. И, по-видимому, для многих атаман уже рисуется именно таким атаманом-папашей, благодаря той помощи, которая была нам оказана, и к этому факту большинство подходило с открытой душой, не замечая того, какое дело и какого авантюриста, в сущности, мы собираемся прикрывать и своим именем, и собственными своими головами…
Формально в выигрыше оказался генерал Войцеховский: его формула признания атамана без окружения получила подавляющее большинство…
По предложению Войцеховского я взял слово для того, чтобы резюмировать наше собрание, а Войцеховский, кроме того, ликовал, как-то я выберусь из положения, мной же, по его мнению, созданного…
Чтобы быть хорошо понятым и чувствуя, что надо сжечь корабли, чтобы с честью выйти из положения достаточно щекотливого, я решил говорить правду и откровенно, никого не щадя.
«Да, для мещанина, не видящего дальше своего носа, настоящее наше положение можно считать почти благополучием: вчера еще нищие, в буквальном смысле этого слова, мы, каппелевцы, сегодня уже представляем если и не грозную силу, то, во всяком случае, достаточно внушительную, чтобы с нами считались. И с нами считаются, насколько верно я улавливаю положение. Но кто с нами считается — один атаман Семенов. Ни японцы, ни красные с нами считаться не будут — просто они к тому не имеют достаточных оснований (в публике протестующее шевеление). Я на этом настаиваю, и вы, господа, в этом скоро убедитесь сами, мне же это виднее, с горы. Пока поверьте на слово. Доказательства не заставят себя ожидать. До первого серьезного столкновения. Но это вопрос чисто военный, для нас наиболее, быть может, чувствительный, но в то же время и наиболее простой. А вот вам другая плоскость, выхода из которой я не вижу, если мы будем продолжать нашу политику: когда мы прибыли в Забайкалье, к нам началось настоящее паломничество из гущи не только интеллигенции, но и из толщи народа. Так было в В[ерхне]удинске и отчасти здесь, в Чите. Но теперь уже не то: волна надежд и чаяний уже начинает заметно идти на убыль. В нас, если можно так выразиться, начинают разочаровываться. Скажу даже более резко, но ближе к истине — нам перестают верить. И не долго ждать момента, когда наше имя свяжут прочно и не без основания с именем атамана… После этого нам грозит политическая смерть: мы из фактора не только военного, но и в большей даже степени политического обратимся в простое орудие политики нам чуждой и даже враждебной — я разумею здесь, конечно, политику атамана и японцев. Кроме прямого признака — ослабления к нам интереса со стороны широких кругов местной общественности, у меня имеются и иные симптомы, а именно: каждый наш шаг, идущий вразрез с мнением атамана и его окружения, встречает все более и более упорное сопротивление, сопротивление достаточно настойчивое и, я бы выразился, злорадное, что ли. Все труднее и труднее становиться работать в атмосфере удушливого подсиживания со стороны атамана. Вот вам пример: ко мне на днях является генерал Зубковский, новый, не коронованный военный министр при атамане, и заявляет, что все операции перед их выполнением должны быть даны на санкцию атамана, т. е. его, Зубковского. Иначе атаман будет в затруднении решить вопрос о материальной поддержке данного нашего оперативного начинания. Я отлично понимаю, что фактически это просто жупел и ни один наш план не подвергнется изменению, но самый факт некоторого контроля для нас не приемлем. Это раз.
Второе еще, пожалуй, более грустное положение — это (да простят мне присутствующие некоторую резкость) наличие среди нас перебежчиков в стан атамана. И это факт нашего малодушия, который я единицами могу отметить лишь теперь пока, т. е. на втором месяце нашего здесь пребывания.
Над этим фактом
