армии Гайды, позже — Пепеляева. Эта часть по своему духу и формированию принадлежала всегда к формированиям так называемого Сибирского правительства, тогда как выше перечисленные части III корпуса все сформированы были под «стягом Учредительного собрания», т. е. под и при самарском «Комуче».
Весенняя операция при адмирале Колчаке (март 1919 года) по стратегическим соображениям вынудила омскую ставку перегруппировать Уральский корпус генерала] Голицына в Западную армию ген[ерала] Ханжина (у которого я был начальником штаба армии), и с той поры эти «уральцы» постепенно превращались в каппелевцев, пока не были ими окончательно поглощены. От всего корпуса Голицына осталось всего 2500 бойцов под командованием ген[ерала] Бангерского, который их формировал в Екатеринбурге, сохранил их от разложения в периоды неудач и Сибирского похода и покинул их только по оставлении Читы, выйдя окончательно и персонально из борьбы ввиду приглашения его, Бангерского, на пост военного министра Латвии{158} (Бангерский — латыш по происхождению, с акцентом говорящий по-русски, но истинно русский по своему убеждению и по душе), — 2500 бойцов.
Егеря полковника Глудкина — 300 бойцов. Это тоже по своей природе часть не с Волги, не «комучевская», а сибирская… Составляли во время Сибирского похода нечто вроде конвоя генерала Лебедева, бывшего наштаверха при Колчаке.
Итого в корпусе генерала Сахарова бойцов — 17 600. К этому корпусу была придана родная ему кавалерийская бригада, так называемая Самарская, т. е. прирожденная «каппелевская», под командой ген[ерала] (произведен в этот чин атаманом Семеновым за поход) Нечаева{159}. Численный (боевой) ее состав — 400 сабель.
Итого в обоих корпусах бойцов: 22 200 штыков и 900 сабель.
Но кроме перечисленных частей имелись не вошедшие по боевому расписанию в корпуса, но принимавшие, во всяком случае, участие в дальнейших боевых операциях части:
Казаки сибирские с атаманом Ивановым-Риновым — 600 саб[ель].
Оренбургские (генерал Сукин) — 500 саб[ель].
Енисейские с атаманом ген[ералом] Феофиловым — 300 саб[ель].
Итого казаков всего — 1400.
Казаки почти слились с семеновскими войсками в силу родственных связей, а также благодаря политике и особым личным симпатиям[232] атамана сибиряков Ринова к атаману Семенову.
Совершенно особо стояли следующие части, проделавшие с нами поход, но в Чите не приписанные ни к одному из указанных корпусов:
4-я кавалерийская дивизия генерала князя Кантакузена — 600 сабель (кн[язь] Кантакузен тотчас же по прибытии в Читу просил освободить его от службы: он нашел своих родственников — семейство нашего русского посла в Японии Крупенского{160} и при помощи их предполагал выехать в Бессарабию, где у него было имение, в части, перешедшей в пределы Румынии{161}).
Екатеринбургская школа юнкеров полковника Ярцева — 150 челов[ек].
Всего в нашем распоряжении войск, собственно каппелевцев, было — 25 250 бойцов.
Все недостатки наших формирований, как то: вооружение, снаряжение, обоз, конский состав в коннице, все то, что за время похода нашего через Сибирь пришло, естественно, в упадок, все это было в течение месяца восполнено, и наши части к концу марта могли уже выступить на фронт.
Корпус генерала Вержбицкого выступил раньше, ввиду более быстрой его готовности, а также необходимости самой срочной поддержки Нерчинского участка, где семеновцы изнывали в борьбе.
На западном фронте было спокойно, но наша дальняя тайная разведка уже дала сведения о заметном шевелении вокруг В[ерхне]удинска: там по уходе наших частей, по мере продвижения чешских эшелонов на восток надвигались советские части, выдвинутые из Иркутска. В[ерхне]удинск стал центром не только военных приготовлений для дальнейшего похода на Читу, но и центром новой политической игры, создания так называемого «буферного» государства{162}.
Идея создания буферного [государства], т. е. промежуточного между сферой влияния Японии и нынешними границами СССР[233], принадлежит не японцам, это идея (уже претворявшаяся в жизнь в Версале{163}) вершителей судеб всего мира — победителей в Великую войну…
Япония лишь скопировала образец{164}, стремясь ближе держаться подлинника. К этому ее вынуждали чисто внутренние причины: во-первых, неудача, срыв завоевательного плана могущественной партии военной, а во-вторых, сознаваемая неудача в выборе тех рук, которыми эта партия намеревалась загребать жар.
В самой метрополии накапливалась не менее сильная оппозиция, с которой приходилось считаться и которая энергично протестовала против широких устремлений отхватить у «больной» России то, что, так или иначе, «плохо лежало». В результате протестов на поддержку метрополии рассчитывать было нельзя, надо было ограничиваться теми средствами, которые находились под рукой. Между тем приближался момент, когда этих сил явно было недостаточно, а со стороны Советов ясны были намерения не уступать ни одной пяди русской территории.
Иметь неприятное соседство в лице правящей в России коммунистической партии с ее напористой пропагандой, от которой не застрахованы даже твердоголовые самураи, не улыбалось никому в Японии.
Вот почему планы воинствующей партии не ликвидировались сразу, одним росчерком пера, но сильно видоизменялись: никакой военной поддержки в район Читы давать нельзя, но надо все же как-то сдержать напор коммунизма: готовый образец «буфера», казалось, наиболее отвечал планам Японии, и волки были сыты, т. е. дружественные государства, из них на первом плане была Америка, и овцы были целы, т. е. Япония не втягивалась в безнадежную борьбу с многоликим противником, имеющим к тому же многочисленных союзников и в самой Японии.
Генерал Судзуки, поскольку его о том спрашивали, не был сторонником этой идеи: он сознавал, что выбор японцев себе союзника, соглашавшегося таскать каштаны из огня во славу Страны восходящего солнца был, неудачен. Но и только: простая перемена союзника, по мнению Судзуки, вполне исправляла положение, т. е. достаточно вместо Семенова посадить другого более задачливого генерала (скажем, например, Войцеховского), и дело будет в шляпе.
Начальник военной японской миссии в Чите и его влиятельное окружение, вроде генерала Фукуды, наоборот, полагали, что всякое чисто военное предприятие осуждено на конечную неудачу: рано или поздно, но Советы накопят столько сил, что с наличной одной дивизией не справиться.
В результате произошел легкий конфликт между чисто военным командованием и политической миссией. Последняя победила, так как ее менее определенные планы не грозили втянуть Японию в длительную войну с малой надеждой на успех.
Когда вопрос определился, то генерал Судзуки немедленно отозвал бригадного генерала Огата из В[ерхне]удинска, ссылаясь на военную надобность, и, умыв руки, предоставил политикам выбираться из заваренной каши своими средствами.
Вот основная причина столь загадочного поведения японского командования в Чите. Сначала как будто победил план, проект смены Семенова, в результате чего нас на Мысовой и выпытывали японцы: нельзя ли заменить атамана Семенова командиром доблестных каппелевцев…
Как мы уже
