коммунистическую кознь и, как дон Кихот, готовый всегда послужить не за страх, а за совесть делу борьбы с большевизмом.
Сильный его характер, а также и преследующая его мания неминуемо тянули его к уединению: здесь, в своей «сатрапии», почти ни от кого не завися, Унгерн мог на свободе проводить в жизнь в ничтожном, конечно, масштабе те замыслы, которые рождались в его больном мозгу.
Недоверие ко всем и каждому проходило красной нитью во всей деятельности барона, вот почему ни один из его даже самых близких сотрудников не мог похвастать доверием барона. Вот почему и в своей ставке Унгерн был одинок бесконечно, отчего ореол его так долго оставался непоколебим: барон появляется перед своими «подданными» лишь со строго обдуманным решением и требует лишь выполнения беспрекословного… Не всегда его действия носят характер садизма, как некоторые хотят это изобразить: много полезных мероприятий можно отметить здесь, и только в одном барон был неизменен — это в вопросах мести, кары, направленных против большевиков и тех, кто имел неосторожность или несчастие возбудить подозрительность барона в этой области…
Для Семенова подобный человек, особенно в самом начале противобольшевистской деятельности, был настоящим кладом, и атаман за него ухватился, что называется, обеими руками: не только стеснять самостоятельность Унгерна, но и вообще иными способами вмешиваться в его сферу атаману никогда не приходило в голову… Унгерну подобная позиция Семенова понравилась, и он осел в Забайкалье…
В период революционных вихрей много всегда бродит вокруг «вождей» такого люда, голытьбы, преимущественно моральной, которая ищет, куда бы приложить избыток или своей неизжитой энергии, или своего аморального существа. Они вполне соответствовали по духу состоянию психики самого барона и, безусловно, нашли его каким-то несказанным верхним чутьем.
Сильный волевой стимул Унгерна импонировал на[230] этот в большинстве безвольный конгломерат русского безвременья, и в результате спаялась прекрасная, с точки зрения чисто военной, часть — Азиатская бригада барона Унгерна. Ее можно было пускать в самые опасные места фронта, держать длительно в любом окружении, не опасаясь пропаганды, но с одним непременным условием — с ними должен быть и сам барон. Без него, без его каторжно-рабской дисциплины эта банда-часть немедленно начинала разлагаться и терять одно за другим свои хорошие качества, а недостатки начинали безудержно превалировать… Так как сам барон никакого подчинения не признавал, то и на фронты Гражданской войны он с бригадой никогда не появлялся. Мы за все время раз пробовали вызвать его бригаду на фронт и немедленно должны были отказаться от содействия ее: барон не явился, а бригада стала не только бесполезна, но и опасна для своих же…
При всем своем отрицательном существе все же имели, как бригада, так в особенности сам барон, свои положительные стороны: «Соловей-разбойник», прочно засевший на станции Даурия, строго контролировал все, мимо него проходящее, и был воистину бичом для всех «неблагонамеренных» людей, как то: спекулянтов, откровенных мошенников в области народного и воинского хозяйства, трусов, стремившихся уклониться от фронта, неудачных администраторов и простых прожигателей жизни и казенного кармана…
Я знаю случаи, что немало типов из преступного тыла выходили из поездов задолго до ставки Унгерна и далеко-далеко обходили опасное место…
На мой прямой вопрос атаману, возможно ли потребовать барона Унгерна в Читу, атаман со смехом ответил, что это невозможно и нарушило бы стиль «ханской ставки»; кроме того, не надо напрашиваться на отказ, всегда подрывающий авторитет: так, однажды он, атаман, потребовал на ответ к себе в Читу Унгерна, и последний не только не прибыл, но и не ответил решительно ничего. На резкую меру Семенов не пошел, и барон остался самостоятельным в своей области. Не решились на вызов барона перед «светлые очи» Войцеховского и мы, каппелевцы: бригада без барона ноль, а барон перешел давно и возраст, и вообще способность жертвенного отношения ко всем людям.
Сильно побаивались Унгерна и проходившие мимо его ставки иностранные гости, но барон показал классную разборчивость в приложении своей энергии: почти ни один иностранец не пострадал от баронской заставы, а прошло их там немало, одних чехов более пятидесяти тысяч…
Зато грабители из семеновского окружения всегда служили молебны неизвестному божеству, если им удавалось проскользнуть через кордон барона… Единственно, для кого делал барон исключение, это для Машки-Шарабан… вероятно, из уважения к Семенову, а может быть, снисходя к его «особой» просьбе. Каждого своего сподвижника при вольном или невольном отъезде из Забайкалья Семенов оделял изрядным количеством валюты в русском золоте, четыре вагона которого из запасов омского правительства, транспортируемых на нужды окраины во Владивосток, атаман задержал самовольно в Чите. И вот, когда эти сподвижники атамана грузили свои «личные» запасы в вагоны, то каждый из них не раз воссылал самые искренние молитвы, чтобы Бог помог ему благополучно проскочить «через барона». Не всем это удавалось: барон через свою разведку, постоянно находящуюся в столице атамана, точно знал, кто, когда и по какой надобности проезжает. Помню такой случай: полковник Любимов, правая рука Семенова по интендантско-спекулятивной части, долгое время находился в Хайларе, где сбывал в пользу атамана (и свою, конечно) реквизируемые запасы хлопка и других не менее ценных предметов. Я, зная полковника Любимова лично еще по японской войне за отличного строевого офицера, вытребовал его на фронт. Никакие ходатайства перед атаманом не помогли Любимову отделаться от фронта, и он должен был со своей добычей, превращенной уже в валюту, направиться в Читу. И вот, когда он проезжал мимо ставки барона, поезд был остановлен и поставлен в тупике, где по приказу барона был произведен самый тщательный обыск, искали якобы большевицких агитаторов, а нашли «случайно» валюту у полковника Любимова. И Любимов, и сам атаман этот факт постарались замять, и, конечно, ни о каком расследовании не могло быть и речи, ведь, что называется, «вор у вора дубинку украл…»
Нас, каппелевцев, барон не задирал. Не помню ни одного факта столкновения его и с чешскими эшелонами.
Японцы для него, безусловно, были неуязвимы, а сами они относились к выступлениям Унгерна с полным азиатским равнодушием и безразличием…
Ядро японской дивизии находилось постоянно в самом городе Чите: поддерживать порядок в городе, а также на всем протяжении вдоль линии железной дороги Чита — Харбин японцы, по-видимому, ставили во главу своей задачи.
К западу от Читы японцы прочно удерживали, занимая постоянным сильным гарнизоном, короткий участок железной] д[ороги] Чита — станция Могзон.
Командировка в город Верхнеудинск бригады генерала Огаты была чисто временным военным маневром: с одной стороны, японцы хотели несколько помочь нашему выходу по
