Захотелось на этом случае показать, если и не нам, каппелевцам, то хотя бы своим семеновцам, что он, атаман, еще атаманствует самостоятельно. Нотки раздражения в голосе, в позе и во всей его фигуре ясно показывали, как атаман скучает по прежней беспардонной деятельности, не знающей никаких препон, кроме, конечно, японцев, которые, к слову сказать, в эти «внутренние дела» не вмешивались. Манера говорить, не сдерживая ни интонации, ни выражений, ясно показывала, какая глубокая пропасть между нами, а также насколько живуча ненависть атамана ко всему «омскому» и «колчаковскому».
«Я не знал, господин атаман, — скромно ответил я, — что Круг у вас не обладает присущей ему самостоятельностью. С таким Кругом я бы отказался вовсе разговаривать… Что касается ваших скрытых угроз, а также выпадов против омского правительства и, в частности, против нас, каппелевцев, об этом я доложу своему непосредственному начальнику, генералу Войцеховскому». Сделав общий поклон, я вышел, чувствуя за своей спиной сверлящие меня ненавистью глаза атамана и его свиты.
Описанный мной инцидент еще глубже меня утвердил в намерении поскорее и окончательно выяснить позицию в отношении атамана нашего командного состава, и я, вернувшись, набросал проект моего обращения с вопросами к командирам частей нашей армии, о чем будет сказано несколько ниже. Вот вам и общественность, и Войсковой круг, права которых попирались на наших глазах…
Значение японцев мне стало ясно также с первых же шагов моей работы в Чите.
Во главе военного японского управления, естественно, стоял начальник 5-й японской дивизии генерал Судзуки.
Нестарый еще генерал, сухой и высокого, для японца, роста, всегда с милой, не приторной, как у прочих япошей, улыбкой — Судзуки на меня лично всегда производил очень выгодное впечатление: удивляешься, как мог столь явно культурный человек поддерживать семеновский режим. Неужели он не видел ту вакханалию взаимных сплетений в Забайкалье, единственной причиной которой была фигура самого атамана…
Жил генерал Судзуки совершенно замкнуто и появлялся в редких случаях, строго официальных, предпочитая все дела рассматривать и решать на совместных заседаниях в его кабинете. Квартира генерала была настоящий форт: это было здание гимназии, из которой выбросили учеников и поместили штаб дивизии. В вестибюле постоянно находился караул, а у самой двери постоянно торчал возле «глазка» часовой с примкнутым штыком: очевидно, опасение налета со стороны читинских граждан достаточно реально рисовалось в мозгу японцев…
Когда я бывал в штабе японском, всегда часовой меня останавливал и вызывал начальника караула. В зависимости от того, знал ли меня последний, или немедленно пропускали с вызовом караула в ружье для отдания воинской чести, или же приходилось ожидать выхода из внутренних апартаментов офицера… Затем меня обычно проводили к начальнику штаба дивизии, полковнику Куроки{147}. Это был типичный японец: маленький, довольно упитанный, жгучий брюнет с маленькими монгольскими усиками и с лукавой улыбочкой. Он терпеть не мог русских вообще, а при настоящем нашем положении эта ненависть была с дурно скрытой примесью какого-то ни на чем не основанного презрения. Видимо, его славный отец, герой Русско-японской войны{148}, не сумел внушить сыну должного уважения к русскому оружию.
На всех заседаниях и совещаниях Куроки обычно молчаливо заносил на страницы протокола ход заседаний, не больше, не давая себе труда ни вдумываться, ни высказывать своего мнения, одно лишь констатирование фактов и слов при по-собачьи преданном взгляде на своего начальника. Судзуки относился к своему начальнику штаба с плохо скрытой иронией. Почему: полагаю, что полковник Куроки был весьма недалек, и его отношение к нам, русским, постоянно менялось в строгой зависимости от настроения его начальника. Остальной персонал[226] японской дивизии был малоинтересен: это были достаточно себе на уме обыкновенные азиаты, малокультурные, фанатичные, лукавые, хитрые и весьма недалекие. Лица-маски, все на один шаблон, легко их перепутать и невозможно распознать их индивидуальную разницу, бесспорно, существующую.
Тон в дивизии задавал сам начальник, и этот тон был в отношении нас, русских, бесспорно благожелательный и всегда корректный. Постоянно чувствовалась какая-то излучавшаяся от Судзуки симпатия собрата по оружию. Ни в одном его вопросе, ни в его ответах и решениях никогда нельзя было отметить и тени двусмысленности, желания увильнуть, а тем менее надуть тем свойственным рядовому японцу способом, который не отличается ни этикой, ни умом. Подобные неумные промахи своих подчиненных, особенно своего начальника штаба, генерал Судзуки стремился всеми способами ослабить и следствия таковых промахов загладить.
К генералу Семенову Судзуки относился с обычным для японца равнодушием, и эта ровность в его к атаману отношениях служила для меня всегда некоторой загадкой. Что же думает в действительности этот неглупый человек, поддерживающий по приказу сверху режим, явно обреченный…
Позже для меня стало ясно, что Судзуки выработал в себе привычную манеру обращения к атаману, с которой никогда почти не сбивался, манеру не замечать эту персону: главным его двигателем при его высоком исполнении долга перед родиной была та ясная для него цель, которую поставили перед собой известные японские круги, использовать атамана для своих планов, а он, генерал Судзуки, охотно будет служить укреплению влияния здесь флага Восходящего солнца!.. Что и как будет дальше, это, по-видимому, не интересовало Судзуки. Для этой цели были к нему приставлены особые лица: целая миссия военных и статских людей. Во главе этой миссии стоял полковник Генерального штаба Ширасава.
Эта личность совершенно иной складки, чем остальной японский персонал[227]: небольшого роста, полноватый, с вкрадчивыми манерами, брюнет с прекрасным для японца цветом лица. Что-то женственное, но на наш европейский масштаб и взгляд, светилось в его глазах и веяло от всей его фигуры. Он в совершенстве владел языками, а также и дипломатическим искусством скрывать свои истинные намерения и мысли. В обращении всегда был ровен и любезен, как бы ни тяжело это ему доставалось[228].
Впоследствии я выяснил достоверно, что лично Ширасаве атаман Семенов был глубоко противен и антипатичен, но он всегда выдерживал ту роль, которая ему была указана свыше, для пользы его родины.
В период нашего выхода в Забайкалье в Японии происходила борьба партий по вопросу дальнейшего поведения в русском вопросе: одни настаивали на агрессивной политике, другие, наоборот, стояли на точке зрения большинства европейских государств и Америки — невмешательства…
В Чите были представители исключительно первого взгляда, так называемая военная партия, и наиболее ретивым проводником этих тенденций был полковник Ширасава. Этому последнему были, очевидно, даны наиболее полные инструкции, а генерал Судзуки являлся лишь представителем той силы, которая должна была поддерживать начальника военной миссии.
Состав миссии был весьма значителен,
