наперсница Семенова, по словам местных аборигенов, имела какое-то непонятное влияние на атамана не только в делах интимного, но и общественного характера: и назначения, и даже курс политики направлялись ее маленькой и искусной ручкой, за которой чувствовалась рука твердая и жесткая. Возможно, что и японская, на службе которых она состояла, бесспорно. Они же первые и посоветовали женолюбивому атаману отправить эту диву подальше и от греха. Она выехала за неделю до моего приезда в Читу на восток, кажется, в Харбин, а затем и дальше в Пекин или, вообще, на один из китайских приморских курортов. Сопровождал эту диву адъютант атамана, который нагрузил свою дульцинею{141} изрядным запасом валюты…
Туда же на восток поспешно выехал и заплечных дел мастер полковник Свигайлов[225]{142}, оставив здесь, в Чите, своего подручного капитана Борщевского. Об их проделках я узнал все подробности от начальника всех бронепоездов, артиллерийского полковника. Последний явился ко мне с оригинальной просьбой-жалобой: он считал мой последний приказ о подчинении всех бронепоездов непосредственно генералу Войцеховскому неправильным, так как, по его мнению, бронепоезда в Забайкалье играли не столько военную роль, сколь политическую: там, в поездах, совершался суд и расправа над всеми злоумышленниками против режима атамана. В Чите откровенно говорили, что попасть на бронепоезд — крышка: там и концы в воду, человек пропадал, как в прорубь. Я сделал полковнику одну лишь уступку, один из бронепоездов оставлен в непосредственном распоряжении атамана, но с персоналом по моему назначению. При этом мной введено еще одно важное условие, чтобы этот поезд периодически заменялся следующим очередным, по выбору штаба.
Все эти реформы настолько не нравились бравому артиллеристу, что он просил уволить его от роли общего начальника над броневой силой… и откомандировать в распоряжение атамана… Я сделал больше, идя навстречу полковнику, я настоял на его увольнении и удалении вообще из Забайкалья…
И вот тут, чтобы спасти остатки своей репутации, полковник явился ко мне вторично и вылил всю броневую грязь на плечи и голову своего шефа, т. е. Семенова. Сколько было во всем этом правды, трудно учесть, но этого было достаточно, чтобы наполнить наши сердца скорбью великою…
Хватали, сажали в автомобиль и везли на ближайший разъезд «виновных», и там, в бронепоездах, начиналась вакханалия допросов с пристрастием, т. е. с пытками. Порка была самой, из всех способов вымогать признание, гуманной мерой…
В бронепоезда попадали не только граждане «семеновской сатрапии», но и «иностранцы», т. е. колчаковские чины армии и тыла, имевшие несчастье обратить внимание семеновского сыска на свою особу.
Знали ли об этом японцы? Безусловно, знали и одобряли, полагая, не без наивности, что это один из самых действительных и разумных способов поддержания порядка в крае, ими оккупированном.
Японская разведка (сыск) работала в полном контакте с семеновской, а представления первой неукоснительно принимались во внимание и к исполнению второй. Так рука об руку они и работали… и на наше несчастье и позор, и продолжали работать даже и после нашего прибытия… только в значительно более смягченных формах…
Так, несколько лиц, дававших мне нежелательную для Семенова информацию, через некоторое время «покинули» Читу. Когда я пробовал настаивать на расследовании, то всегда натыкался на стереотипный ответ: такое-то лицо числится «за японской контрразведкой»… а туда ни одно официальное русское лицо не было вхоже: японцы держали себя в этих случаях настоящими завоевателями-оккупантами…
Второй экземпляр семеновской Чека — капитан Борщевский — не стал выжидать, пока его арестуют мои агенты, он сам пошел навстречу превратностям, испытывая судьбу…
Мне докладывают, что просит его принять капитан Борщевский.
Входит здоровенный детина, молодой (не старше 30 лет), очень представительный и, я бы сказал, вкрадчиво красивый, до неприятности. Выправка — молодец, гвардеец. Дисциплинированность — не придерешься. Вооружен до зубов, как только могли и умели вооружаться все пореволюционные комиссары: разве пулемета не хватает… прямо к делу приступает.
«Я, ваше превосходительство, знаю ваше мнение о моей у атамана деятельности. Не затем я явился к вам, чтобы оправдываться. Мне надоело, претит скрываться, и я пришел откровенно вас спросить: если мои услуги вам не нужны — разрешите уехать отсюда вполне легально, не скрываясь…»
Я встал, подал ему руку и сказал: «Желаю вам, капитан, счастливого пути и чем скорее, тем для вас лучше…» Больше я его никогда не встречал и о нем ничего не слышал: так умеют уходить лишь сильные характером люди… и преступные типы…
А вот и жертва семеновского режима. На приеме подходит ко мне заплаканная дама, рекомендуется, опасливо озираясь все время. Она в трауре по сыне старшем, офицере, замученном, по ее словам, в бронепоезде Семенова за какое-то непочтительное выражение по адресу атамана. Прошла ко мне крадучись. Впечатление мало нормального человека и, во всяком случае, сильно измученного душевно. Просьба — принять ее второго сына — колчаковского офицера, снятого с проходящего мимо Читы поезда семеновцами… мучимого допросами и теперь только с нашим приходом отпущенного на поруки.
Очень прошу без всякого страха, открыто ко мне прийти ее сына. Является подобие не только офицера, но и человека вообще: опасливо озираясь, говорит шепотом, по лицу гуляет тик… «В чем дело?» — спрашиваю.
Мало связный рассказ, из которого можно, однако, отчетливо нарисовать безутешную картину семеновских порядков: проезжал мимо Читы, выхватили из поезда и подвергли допросу. Сначала вежливо, а ввиду отказа давать желательные палачам ответы прибегли к истязаниям. Полуживой труп бросили, как пса, на поруки родственников без права выезда из Читы. Выздоровел и попробовал перейти на нелегальное положение, но вскоре был выловлен и окончательно посажен в узилище… «Пожалуйста, ваше превосходительство, не выдавайте. Чтобы никто не узнал, что я был у вас, иначе мне конец», — заканчивает свое повествование жертва семеновского режима…
Несколько позже познакомился я со здешним судебным деятелем: неприкосновенность судей здесь, у Семенова, окончательно отменена, да и к правовому суду не принято обращаться, все в руках или военно-полевых судов, или же зависит от произвола, протекционизма, даже при уголовных преступлениях. Огромную роль играла Маша-Шарабан, у которой за солидную мзду возможно было добиться полной реабилитации.
Эта же Маша особенно преследовала дамский персонал, опасаясь, по-видимому, конкуренции: всех соперниц она ухитрялась через всесильного атамана изолировать, причем были случаи и заключения в монастырь, якобы за развратное поведение. В этом была особая соль, принимая во внимание поведение самой Машки. У Семенова был свой «двор», и Шарабан была царицей, при которой были (состояли) статс-дамы… Все это смахивает на сплетни, да, наконец, во время Гражданской войны все выскочки
