вел беседы по этим вопросам с Семеновым-дядей, а последний передавал результаты в Читу. Таким образом, атаман был вполне ориентирован о положении в В[ерхне]удинске. Должен был он знать и характеристику генерала Войцеховского: его непримиримость ко всему читинскому не была столь ярка и убежденна, как то надо было полагать. В дополнение к этому надо было учитывать и характер Войцеховского, неглубокий и способный под влиянием личного воздействия на самые неожиданные кунштюки… Я-то его знал отлично и помнил его лукавое поведение с членами «Комуча» в Уфе в дни переворота 18 ноября, а также и в день ареста «комучевцев»: заверяя меня и командование чешское, которому он в то время непосредственно подчинялся, что будет нейтрален как чешский офицер, на деле сам лично напросился на присылку в Уфу карательного отряда полковника Круглевского{136}.
Сильно опасаясь, что там, в Чите, его, Войцеховского, могут «обработать» в лучшем виде, я поставил Войцеховскому условие, что он один не поедет, а лишь со мной: так естественно, что командующий при вызове в Читу берет с собой и своего начальника штаба…
Однако в последний момент Войцеховский изменил свое первоначальное намерение и объявил мне оставаться в В[ерхне]удинске, дабы замещать его.
Мотивы перемены его первоначального решения настолько были искусственны, что в мою душу закралось определенное сомнение в чистоте намерений генерала Войцеховского. Пришлось примириться с новыми данными и, скрепя сердце, согласиться на его отъезд, но с непременным условием ни в коем случае на уступки атаману в вопросе управления войсками фронта не идти. По отъезде Войцеховского номинально командование принял генерал Сахаров, но фактически оно было поручено мне. При первом же визите моем к Сахарову я заметил не только некоторую долю иронии в его ко мне обращении, но и откровенное торжество.
Ждать событий пришлось недолго: от Войцеховского поступила телеграмма, в которой он сообщал, что все устроилось, как «Вы, Сергей Арефьевич, хотели, я назначен командующим всеми войсками Дальнего Востока, т. е. и семеновскими, а атаман Семенов номинально будет числиться главнокомандующим».
Игра была по всему фронту проиграна: Семенов не такой человек, чтобы удовлетвориться почетной ролью созерцателя, непременно попытается пробиться на роль главного руководителя военными русскими силами, в чем, конечно, ему всемерно будут помогать и японцы. Одна надежда на устойчивость наших добровольцев, а главное, наших верхов. В этих последних я сильно сомневался. Пример — генерал Сахаров. Затем, мало внушал мне доверия и генерал Вержбицкий. Последнего я знал за человека весьма неглупого и начальника с большим самолюбием и самомнением, он не остановится ни перед чем, чтобы добиться власти.
Значит, ирония Сахарова была не впустую, а основывалась на довольно хорошем расчете и уверенности, что один на один с атаманом Войцеховский будет, несомненно, побит, что и оправдалось.
Надо было спешить, и я телеграфировал Войцеховскому о необходимости поскорее со штабом прибыть в Читу.
Разрешение получено, перевозочные средства — броневик генерала Семенова 2-го — тоже, и мы приступили к погрузке.
Без особых приключений мы прибыли в Читу рано утром 27 фев[раля], и я прямо с вокзала пешком отправился в гостиницу, где было отведено помещение для чинов штаба.
Явился генералу Войцеховскому и немедленно с ним отправился к атаману — «представляться»… Мне, откровенно говоря, было не до формальностей, не эту цель преследовал я, садясь в автомобиль.
Атаман принял нас в своей канцелярии, не на квартире. При приеме присутствовал известный генерал Афанасьев{137}, которого почему-то вся общественность считала вдохновителем атамана на все нехорошее. Официально он был в роли военного министра, хотя официально его должность именовалась значительно скромнее.
И атамана, и Афанасьева я видел впервые; не знал их физического облика, но ни одного местечка не было для меня скрыто из их мира внутреннего: атаман широкоплечий, обладающий, по-видимому, недюжинной физической силой, чуть выше среднего роста, молодец, именно «добрый молодец», как их у нас на Руси изображали на плохих олеографиях-приложениях к «Ниве».
Яркий брюнет, в усах, с едва пробивающейся лысинкой, хотя на вид ему было не более сорока лет{138}. Прекрасные зубы и черные, как смоль, глаза хорошо освещали широкоскулое, немного монгольского типа, лицо.
Короткошеий, с простыми руками-лапами при коротких пальцах, все это рисовало очень характерно здоровяка, хитреца, сангвиника…
Афанасьев не был противоположностью, он даже чем-то напоминал атамана, но как фигура дополнительная: он был высокого роста и геркулес по сложению; румяный брюнет, с очень красивыми чертами лица, но красотой какого-то деревенского парубка. В обоих, и в атамане, и в Афанасьеве, чувствовалась недалеко (в каких-нибудь одном, другом поколении назад) «земляная сила». В таких «борцов» обычно влюблялись купецкие жены, вдовы и т. п.
Войдя в кабинет, я остановился глазами на атамане и глаз не мог оторвать — столько было в этом лице природной доброты… и лукавства: если он и мужик, подумал я, то, во всяком случае, очччень хитренький!!.
Атаман очень грузно поднялся, опираясь на палку с резиновым наконечником: месяца два тому назад атаман был ранен во время представления в театре{139}.
Я нарочно остановился у входа, чтобы переждать взаимные приветствия и представления. Поздоровавшись с Войцеховским, атаман выждал с большим достоинством, когда я себя назвал, улыбка осветила его лицо, но какая улыбка: сверкнули глаза и как-то посветлели, поголубели, черноту усов, натопорщенных по-кошачьи, подрезала белая, как кипень, полоска прекрасных зубов, зубов, которых не найдешь среди русского общества, т[ак] н[азываемой] интеллигенции, а так, где-либо попроще, «поземлистее».
Наткнувшись своими весело настроенными глазами на мое нескрываемое любопытство, атаман сразу переменил картину и, видимо, отказался от «игры».
Даже на момент его взор как будто затуманился, но атаман быстро собою овладел, и на лице вновь появилась улыбка, улыбка человека, который ничего хорошего от этого нового знакомства уже не ждет.
Глаза Афанасьева сверлили меня нестерпимо и недружелюбно, ясно, что моя характеристика уже лежала в портфеле клеврета атамана.
Атаман, как бы продолжая разговор, сравнительно недавно происходивший с Войцеховским и, по всей вероятности, касавшийся хозяйственно-административных функций, сказал: «Ну, вот, теперь вам, Сергей Николаевич, будет не так трудно дать нам полную картину, в чем нуждаются добровольцы…»
Взглянув на Войцеховского, я был поражен — на его лице не было никакого желания вступать с атаманом в дискуссию по столь неинтересным вопросам. Вообще, по-видимому, мой Сергей Николаевич и не собирался вступать в бой, в который я рвался на всех парах.
Помолчали. Назревал момент, когда обычный визит должен кончиться.
Но в те времена все было необычно: и я решил начать.
Обратясь к атаману, я
