спросил его, знает ли он, на каких условиях мы приняли его помощь нам и на каких условиях согласимся далее оставаться в Забайкалье.
В один момент лицо атамана покрылось серым и злым налетом: с таким, ярко выраженным монгольским, холодно-жестоким лицом я не хотел бы часто встречаться один на один. Атаман пристально на меня смотрел, слегка перегнувшись через стол, нас разделявший, вот-вот бросится!!! Я смотрел выжидающе, и так как атаман, видимо, не собирался мне отвечать, я повторил наши условия, которые (мной подразумевалось) должен был передать атаману генерал Войцеховский. Передал ли их точно и в подобающей форме последний, не знаю, я сильно сомневался и решил проверить.
«Наши условия коротки: удалить от вас всех тех, что до сих пор влияли на ваше правительство, и влияли в большинстве безответственно и отрицательно. Этот круг стремился в каких-то таинственных интересах всегда ссорить Читу с Омском, а последний с союзниками. Мне известно, что часть лиц из этого окружения вами уже удалена, но остался у власти генерал („Прошу великодушно извинить меня, ваше превосходительство“, — обратился я в сторону нетактично присутствующего при нашем интимном разговоре генерала Афанасьева.) Афанасьев. Между тем его удаление — одно из первых условий нашего дружеского к вам, господин атаман, отношения. Нам нужен ваш ответ на этот прямой вопрос…»
Афанасьев сидел красный как рак, низко склонив свою буйную голову. Краска вернулась и на лицо атамана. Помолчав, он ответил вопросом на мой вопрос: «Господа (обращение к нам обоим, ко мне и к Войцеховскому, больше даже к последнему…), господа, я не могу взять в толк, чем вам стал поперек дороги мой ближайший помощник по военной части. Он — прекрасный организатор…» Войцеховский молчал, очевидно, намереваясь дослушать до конца панегирик по адресу опального временщика при атамане. Я был другого мнения — надо было решать, рубя все препятствия… и я перебил атамана: «Вопрос в отношении генерала Афанасьева нами решен бесповоротно и теперь поздно и не время знакомить нас с его качествами. Нам нужно ваше слово, что генерал будет удален из пределов области…»
«Ну, раз вы настаиваете, господа, я согласен и заменю его генералом, приемлемым вами… Без помощника по военной части я остаться, сами понимаете, не могу…»
Момент опасный и ответственный: согласиться на оставление подобной должности при атамане значит оставить в руках атамана какой-то военный аппарат, от Войцеховского независимый и даже, наоборот, как будто довлеющий над нами. Быть решительным в этот момент мне препятствовало уже состоявшееся без меня какое-то соглашение о роли самого атамана во всем военном организме… Надо было теперь же найти компромисс…
Конечно, раз атаман признается нами как глава всей вооруженной силы, при нем должен быть облегченного типа военный аппарат. Это истина. Но надо этот аппарат обезвредить по возможности полно. И вот мы уславливаемся конкретно, что генерал Войцеховский совершенно самостоятелен во всех организационно-оперативных вопросах, но вопросы тыла глубокого, а также функции чисто инспекторские остаются за атаманом и за тем лицом, которое он избирает. Это нечто вроде военного министра. На том и покончили…
Затем вопросы были исчерпаны, и мы откланялись…
По пути в гостиницу Войцеховский старался мне внушить, что я немного переборщил, что ему было «жаль атамана» и как-то совестно, что мы, в сущности его гости, ставим какие-то условия, подчас не совсем справедливые: ведь атаман волен сам себе избирать помощников, иначе мы дискредитируем его авторитет. «Я с вами, Сергей Николаевич, совершенно не согласен: если мы проиграли одну позицию, уступив атаману главное командование и до некоторой степени контроль, это не значит, что мы склонны уступать и дальше. По этой плоскости мы докатились бы очень далеко… Вообще вопрос с атаманом нельзя считать окончательно и для нас хорошо решенным: нам придется к нему возвращаться не раз. Я понимаю, что это не совсем ладно и полезно для дела, но вы сами виноваты, что не разрубили узел сразу…»
«Что же вы хотите, чтобы я арестовал атамана и сел на его место, что ли? — не без злобной иронии парировал Войцеховский мои на него нападки. — Предупреждаю вас, Сергей Арефьевич, и всех, кто так, как вы, думает, что я на авантюру не пойду и ни свергать атамана, ни ставить ему палки в колеса не собираюсь. Это не в моем духе…»
«„Ноблез-оближ[224]“, — раз вы, Сергей Николаевич, имеете честь нами командовать, возглавлять каппелевцев — надо, чтобы между вами и массой добровольцев было полное согласие, иначе нечего было и огород городить: тогда лучше и честнее теперь же проходить дальше, без задержки в Чите…»
«Я, Сергей Арефьевич, всегда раньше вам говорил, что я совершенно не считаю себя подготовленным и способным вообще на роль чистого политика. Да, поверьте, нам трудно было бы в неизвестной обстановке Забайкалья и Читы конкурировать с атаманом, при его знании всех условий и, скажу откровенно, при его недюжинном таланте администратора и политика…»
На это у меня был готовый ответ: политик-то атаман был никакой, а лишь искусно заменял политику интригой и политиканством. А какой он администратор, мы не однажды имели случай убедиться…
Вывод был один верный и непреложный: между мной и генералом Войцеховским не было настоящего, сердечного согласия в затронутом вопросе, это был большой выигрыш для Семенова, если, конечно, он раскусил нас обоих, в чем я ни минуты не сомневался при его отличном знании людей и большом опыте.
Меня особенно тревожила та уступчивость атамана, готовность, с которой он шел нам навстречу: могло быть два объяснения этому — или положение его сильно пошатнулось, или он предполагает и уверен, что мы долго не выдержим своей роли… Скорее, последнее, и это особенно для нас грустно и опасно…
* * *
За массой нахлынувших на нас новых вопросов жизненных и специально военных, казалось, не оставалось места для иных впечатлений. Однако жизнь пробивалась настойчиво и невольно приковывала наше внимание к вопросам политики и, в частности, к личности атамана…
Там, в Верхнеудинске, из прекрасного далека могло показаться все в ином освещении, здесь, в центре всех событий, неприкрашенная действительность резала глаза. Оттуда нам рисовалось все так, что стоит лишь удалить некоторый персонаж из окружения атамана, и дело уладится, все войдет в норму. Первое разочарование не заставило себя долго ожидать.
Еще до нашего прибытия в Читу атаман нашел в себе достаточно такта, чтобы распрощаться с такими вопиющими своими привычками, как известная Маша-Шарабан{140}, прозванная так за прекрасное исполнение популярной в то время песенки-частушки «Шарабан». Эта наложница и
