реагировало на каждый административный промах и на каждое административное выступление отвечало «Жакерией»{134}.
Верхнеудинская интеллигенция, между прочим, в первую очередь взятая на подозрение недальновидными представителями атамана, конечно, не оставалась безучастной, и здесь, в городе, столице уезда, вскоре образовался штаб идейный, который противопоставлял себя Семенову. Если этот штаб и не мог объединить всех повстанцев (а возможно, что это даже и не входило в его задачу), то, во всяком случае, он, штаб, питал повстанческие настроения духовно.
В самом В[ерхне]удинске с приходом сюда американских войск наступило сразу успокоение: все явно работавшие семеновские чрезвычайки должны были прикрыть свою деятельность или уйти в подполье, хозяином положения становился интервент, т. е. американцы.
Худо ли, хорошо ли, но американцы много способствовали одним своим присутствием успокоению этой провинции.
Но вот разыгрывается под Иркутском известная драма колчаковского правительства: на помощь был вытребован атаман. Скверно, неумело, а главное, неумно выполнена была задача по оказанию поддержки «белому» Иркутску. Даже своих присяжных союзников — японцев — Семенов не сумел заинтересовать и включить в орбиту своей иркутской операции, они, японцы, так же предали и бывшее омское правительство и самого адмирала, как и прочие союзники.
Им, японцам, пришлось так же, как и остальным высоким и малым комиссарам, умывать по-пилатовски свои руки, омоченные в крови адмирала…
С гибелью Колчака интересы в Забайкалье сильно падают, и союзники, те из них, конечно, что не держали камня за пазухой против всего русского, покидают эти негостеприимные края.
С уходом американцев руки семеновцев развязаны: свою неудачу под Иркутском они немедленно начинают вымещать на ни [в] чем не повинном населении Забайкалья и преимущественно уезда В[ерхне]удинского.
В результате столь недружественных отношений между властью Читы и населением разгорелась самая ожесточенная борьба.
Интеллигенция В[ерхне]удинска немедленно была придушена, разгромлена, но с провинцией не так-то легко удавалось справляться.
И к моменту нашего прихода в Забайкалье там был неугасимый костер малых и больших восстаний.
За нами следом сюда, естественно, просочились и слухи о нашем политическом кредо: если интеллигенция В[ерхне]удинска могла и была способна быстро разобраться, что такое каппелевцы, то простая масса крестьян решала эту проблему упрощенно и достаточно примитивно: мы в ее глазах навсегда оставались потомками тех эксплуататоров, против которых боролась вся революционная Россия. Значит, надо мешать нам всеми способами пройти на восток и тем самым усилить ненавистного этой массе атамана.
Подобную цель преследовали и большевики, и те полубольшевики, которые приуготовляли переход власти в руки Советов на всем нашем пути.
Все эти господа «Калашниковы» теперь направляют свое внимание через Байкал: сюда появляются почти одновременно с нашим приходом агенты из Иркутска, начинают приводить всю волнующуюся массу в известный порядок, стремясь втиснуть бурлящую стихию в строгие границы…
И вот, на наших глазах, начинается перерождение всех очагов партизанщины: она начинает осмысленно проявлять себя, ограничивая не только свои аппетиты, но и сознательно суживая размах своих заданий.
Организованная партизанщина находит в себе довольно здравого смысла, чтобы не трогать совершенно «союзников-интервентов», наоборот, она стремится найти общий язык с ними.
В результате мы попадаем стратегически прямо-таки в опасное положение: перспектива травимого зверя нам очень не улыбается, но ее не избежать. В[ерхне]удинск, столь любезно и не без лукавства предложенный нам в качестве квартир, оказался какой-то ловушкой, в которую мы добровольно влезли. Ловушка немедленно захлопнулась, и нас в ней начали те же партизаны пощипывать. Наш невольный союзник Семенов облегчить наше положение не мог, а союзник в кавычках, т. е. японцы, и не собирался.
В результате всех подобных хитроумных сплетений мы попадаем в ложное положение: с одной стороны, интеллигенция, настроенная против семеновщины, ищет у нас защиты, а с другой — партизаны нас смешали с читинскими героями и готовы ногти посорвать, лишь бы не допустить воссоединения.
Наши добровольцы, пробиваясь от самой Мысовой через толщу партизанских очагов, неминуемо должны были знакомиться не только с причинами восстаний, но и с источниками, питающими ненависть в населении ко всему семеновскому.
Наши добровольцы через всю Сибирь пронесли то чувство неподдельной ненависти к атаману, которую он возбудил своими неоднократными, совершенно необдуманными выступлениями против всеми нами признанного вождя — адмирала Колчака: Семенов в эти распри внес не только личное, но и общественное чувство, а в результате страдал в свое время фронт, т. е. те же добровольцы, на помощь которых атаман, по-видимому, теперь сильно склонен рассчитывать. У нас у всех были свежи в памяти те настроения в нашем многострадальном тылу, главной причиной которых был атаман, приносивший в жертву своему безграничному самолюбию интересы фронта.
Мы не забыли ни тех перехваченных атаманом боевых припасов, которые шли на питание нашего фронта под Уфой, ни задержанных грузов с нашим обмундированием, ни даже четырех вагонов с золотом, которое было отправлено в Японию как залог успешного нашего снабжения всем необходимым. Подобного сорта каверзы никогда забыты быть не могут.
Пытался атаман искупить частично свои грехи против фронта, но главного шага он так и не сделал, ни один семеновец на фронт к нам не появился…
Будучи в массе своей рабочими и крестьянами, наши добровольцы, естественно, не могли симпатизировать атаману, видя и на себе испытывая результаты неудачного правления Семенова.
Только острая необходимость заставляла, скрепя сердце, принимать дары из рук человека, которому они отказывали совершенно сознательно в простом чувстве уважения.
Верные союзники Семенова, интервенты-японцы, совершенно не подходили к роли примирителей, да они и не старались маскировать своих истинных настроений.
Не успели наши части сосредоточиться к В[ерхне]удинску, как японцы уже самым откровенным образом сбросили маску: не упуская каждодневно оказывать нам мелкие знаки внимания, они в то же время за нашей спиной вели какие-то переговоры с нашим противником. В с[ело] Кабанье, где находился штаб всех партизан Забайкалья, наведывались японские офицеры бригады Огаты. Здесь устраивались совещания и банкеты в присутствии самого генерала: для нас стало ясно, что нас или продают, или уже продали.
Как это связать с оказываемой нам помощью из Читы?!!
Отдых под В[ерхне]удинском нам совершенно не удался: почти ежедневно мы получали донесения от наших командиров о нападениях на наши стоянки со стороны партизан. Одновременно выяснилось, что нас не пускали в город потому, что таково было требование партизан: очевидно, за наш счет японцы покупали себе право спокойного квартирования в городе.
Наши отношения к японцам с каждым днем становились все более и более натянутыми. На наши донесения в Читу о создавшемся положении Семенов отвечал, что поведение японского начальника в В[ерхне]удинске всецело ложится на его ответственность, генерал Огата действует на свой
