достаточно льстивых, по азиатской манере.
Никаких обещаний при этом не было дано прямо: говорилось намеками, что теперь «ваши герои» нуждаются в заслуженном отдыхе, что, вероятно, они и получат в Чите, у атамана Семенова.
За легким завтраком по случаю встречи один из японских офицеров с обезьяньими ужимками и строго конфиденциально, почти на ухо, сообщил мне, что население очень недовольно Семеновым, это обстоятельство сильно огорчает японское командование, и оно ищет выхода…
На мой прямой вопрос, какой же выход возможен, по его мнению, японец с улыбочкой сказал, полуспросил меня, как бы отнеслись мы к замене атамана генералом Войцеховским.
Японцев я знал хорошо по японо-русской войне 1904-[190]5 годов, а потому совершенно здраво рассудил, что это пробный шар с целью выведать наши настроения. Надо было дать ответ, который, без всякого сомнения, немедленно будет передан в Читу и станет известен атаману.
Я сказал, что мы, каппелевцы, никаких планов себе не строим: нам надо отдохнуть, устроиться, а там видно будет.
Если атаман Семенов будет нашим союзником по продолжению борьбы с большевиками, то мы охотно останемся в Забайкалье. Если же наши дороги разойдутся, то мы тихо, но настойчиво покинем гостеприимную Читу и проследуем дальше на восток. Японец загадочно заулыбался, всей своей мимикой выказывая полную солидарность с подобным решением.
Полковник Фукуда, очевидно, имел определенные инструкции, как с нами себя держать: он заявил, что мы в течение двух дней будем находиться под прикрытием японской части, выдвинутой с этой целью на Мысовую. В дальнейшем же мы должны рассчитывать лишь на свои силы. Так мы и записали себе. Атаман Семенов прислал своего представителя, полковника Крупского, с солидными запасами предметов первой необходимости, а главным образом медикаментов… Кроме того, нам предоставлялись поезда для быстрого увоза всего излишнего и небоевого в Читу: мы немедленно погрузили больных, раненых и семьи в поданные эшелоны и отправили на восток.
Через два дня наши части походным порядком выступили в район Верхнеудинска. Штаб генерала Войцеховского был переброшен туда же на бронепоезде «Забайкалец», любезно предоставленном атаманом.
У нас, штаба, по прибытии в В[ерхне]удинск было в запасе несколько дней, чтобы ориентироваться и разобраться в обстановке.
Начальником гарнизона в В[ерхне]удинске был командир бригады 5-й пех[отной] японской дивизии генерал Огата.
Этот генерал, несмотря на свой типично азиатский облик, был все же больше военный, нежели политик: не откладывая в долгий ящик, без всяких ухищрений и сантиментов, генерал Огата сразу поставил нам ряд условий. Как содержание этих условий, так и способ, которым эти условия были нам переданы, не оставляли в нас сомнений, кто здесь, в В[ерхне]удинске, да и вообще в Забайкалье хозяин.
Прежде всего, в город ни одна наша часть не могла быть впущена, им предоставлялись окрестности, а в самом городе располагались одни штабы.
С этого пункта невозможно было сдвинуть упрямого Огату, и только наши настойчивые представления в Читу и полученные оттуда, от японского начальника дивизии генерала Судзуки, распоряжения (я думаю, не без протекций атамана) вынудили японского бригадира на некоторые уступки: нам разрешено было иметь в городе небольшую часть для непосредственной охраны, а также в помощь японцам по несению гарнизонных караулов…
Чем объяснить упрямство генерала Огаты?
Весь район Забайкалья за исключением узких полос вдоль железнодорожной магистрали и районов крупных центров административного управления, как Чита, В[ерхне]удинск и др., был наполнен партизанскими отрядами, бандами, политическая физиономия которых, по обыкновению, не была ясна.
Это были те же «Щетинкины» Забайкалья, но только в худшем издании: все они распылены на мелкие части, несущие названия или своих главарей, или по местам формирования. Самое формирование, возникновение этих партизанских шаек объяснялось одним обстоятельством — невозможностью будто бы жить покойно под скипетром Семенова.
Говорить здесь о влиянии большевицкой пропаганды не приходилось — последняя еще не просочилась сюда по многим причинам. Главная состояла в том, что Забайкалье издавна, еще до Колчака, было интернировано и здесь интересы союзников преобладали: в Чите — постоянный японский гарнизон, а район В[ерхне]удинска был в распоряжении американских войск, ушедших накануне нашего сюда прихода. А союзники, конечно, сумели бы себя оградить не только от пропаганды, но и от нападений, и неприязненных действий вообще.
Деятельность атамана Семенова в период так называемой колчаковщины была если и не открыто враждебна адмиралу, то, всяком случае, с большим камнем за пазухой. Следовательно, он являлся, хотя, быть может, и против своей воли, прямым союзником тех, кто стремился к низвержению власти омской. Кроме того, большевики имели достаточно своей работы там, на западе, в полосе фронта, непосредственно им угрожавшего. Атаман же им был пока что не страшен… Ссориться с союзниками-интервентами — не входило в расчеты советской власти. Вот почему все восставшие против атамана элементы и не были объединены, а действовали каждый за[222] свой риск и страх.
Нас очень и в первую очередь заинтересовал вопрос, чем же объяснить столь острую, прямо-таки звериную ненависть простого крестьянского населения против далекого, спокойно «управлявшего» в течение ряда лет атамана.
Когда мы прибыли в В[ерхне]удинск, к нам началось настоящее паломничество из среды той общественной и интеллигентской массы, которая, по-видимому, болела душой, взирая на создавшуюся обстановку в «сатрапии» атамана.
В частности, о Верхнеудинском уезде мы получили полную информацию.
До прихода интервентов, т. е. американцев, здесь безраздельно царили клевреты Семенова: в городе организовался свой застенок, нечто вроде большевицкого Чека, но без систематичности, продуманности программы ущемления последнего. Все делалось наспех, но не менее жестоко. Отсутствие же определенного плана и целей дискредитировало все мероприятия правительства атамана, низводя суровость на степень простой жестокости, в которой агенты атамана доходили до какой-то извращенности, садизма.
Особенный колорит придавало всем подобным мерам власти и то обстоятельство, что проводниками, исполнителями были чины Бурятской бригады.
Население уезда состояло из здоровых, устойчивых хозяйственно элементов, потомков когда-то давно сюда переселенных староверов и сектантов, много было в этом уезде и элемента ссыльных.
При царском режиме, не отличавшемся, конечно, особой мягкостью, все же был известный правопорядок, который редко нарушал налаженный обиход, и население себя чувствовало свободным, а оно было по своему духу свободолюбиво. Беззастенчивая, безнаказанная эксплуатация новых властей, клевретов атамана, сразу создала оппозицию. Оппозиция была расценена как большевизм, и каша заварилась достаточно круто, и расхлебывать ее приходилось самому же атаману.
Если населению чисто казачьему в районе Читы отчасти еще импонировала маска выборного атамана, если бурятам льстило, что престол читинский занимает «бурятский князь», каковым себя объявил Семенов, то на прочее русское население эти фетиши никакого влияния не оказывали: это население довольно бурно
