и туда входили не только военные чины японской армии, преимущественно офицеры Генерального штаба, но и статские представители дипломатического корпуса. К этой же миссии относился значительный кадр офицеров-топографов и переводчиков…
Как потом я выяснил, в состав миссии были включены и представители торгово-промышленного класса: именно по их указаниям и настояниям производилась работа планомерная и настойчивая по мирному завоеванию рынка и по захвату бесхозяйственных предприятий русских.
На моих глазах произошел такой факт. Вскоре после нашего прихода в Читу к нам явился русский промышленник, некто господин Кудрявцев, родственник бывшего у меня генерал-квартирмейстером в Челябинске Генерального штаба полковника Нарышкина{149}. Этот Кудрявцев был владельцем вольфрамовых копей под Читой. Его задачей было продать свои промыслы кому-нибудь и с полученным капиталом вернуться обратно в Советскую Россию, где его с понятным нетерпением ожидали родственники…
За содействием он обратился ко мне, и тут-то я выяснил, что помимо японцев подобную сделку по продаже приисков произвести ни в коем случае не удастся. Долго мы пробовали обойти японские руки и попытаться найти покупателя среди русских. Все напрасно: даже обращение к г[осподи]ну Таскину не помогло, а, наоборот, только ускорило осведомление о готовящейся сделке японцев: атаман Семенов, узнав через Таскина о предложении Кудрявцева, немедленно дал знать в японскую миссию; оттуда прилетел представитель промышленных кругов Японии и предложил свои услуги. Так как Кудрявцев не имел времени ожидать покупателя, то он немедленно согласился на предложение японцев, и сделка была совершена без всякой для последних конкуренции.
Кроме подобных, чисто коммерческих афер японцы не теряли времени и, пользуясь своим положением, всюду запускали свой глаз: не осталось ни одного уголка самого сокровенного, где бы ни побывал японец.
Частью это делалось в видах якобы настоящего момента, а частью откровенно на далекое будущее: все те уголки военной тайны, которые обычно скрыты от взоров иностранцев и куда этика не позволяла им открыто заглядывать, теперь подверглись истинному нашествию японских органов разведки. Спешно пополнялись недочеты картографического отдела японского Генерального штаба, а также проверялись по прежним планам стратегические предположения русского Генерального штаба. Изучались сети дорог и пропускная способность железных и водяных путей сообщения. Не оставлены были без внимания и средства края, в точности и практически изучаемые…
В результате более чем годичного пребывания в крае японцы могли считать, что они даром времени не потратили, и ближайший к границе плацдарм был ими изучен досконально: им не нужно было в будущем переодевать своих офицеров Генерального штаба прачками, кули[229] и т. п., эта работа была закончена. За это одно они должны были быть несчетно признательны исключительно атаману Семенову: он, спасая свою собственную шкуру, впустил в пределы государства нашего ближайшего соперника и соседа на Дальнем Востоке, позволив ему хозяйничать во всех областях. И ни в одной области японцы не принесли столько зла, как именно в области обороны страны, раскрыв совершенно наши карты и обнажив самое сокровенное. За это одно японцы вправе поставить огромный памятник Семенову, ибо без него, без его обязательных и предупредительных услуг они и по сию пору были бы так же слепы, как и перед войной 1904–1905 годов…
Значение японской оккупации для Семенова ясно само собой: без японцев он не играл бы той видной и, с точки зрения государственных интересов, столь печальной и гнусной роли, которая выпала ему на долю… Никакие оправдания здесь неуместны: что бы ни говорилось за атамана, он всегда в глазах как массы населения, так и руководящих слоев останется «атаман» в кавычках, т. е. человек без роду и племени, которому своя рубашка поистине ближе интересов общих, государственных.
Он явился той накипью, которая всегда, в годы смуты и мятежа, появляется на поверхности… Тут нет и признака таланта, одно лишь человеческое безудержное стремление к наживе и к хорошему куску пирога. Я даже затруднился бы приписать атаману страсть к власти: какая же это, в самом деле, власть, когда без указки и разрешения оккупантов невозможно ни шагу сделать.
Семенов был суров с подчиненными ему всеми слоями населения, здесь он твердо и неуклонно проводил не столько свои взгляды, сколько свои прихоти. Но опирался он всецело на японские штыки. До того противно было видеть и слышать атамана при его соприкосновении с японским командованием, что надо быть или отъявленным оппортунистом, или отъявленным трусом, чтобы спокойно взирать на бездну низкопоклонства атамана перед всем японским. Очень неуютно было сидеть на острие японского штыка, и много требовалось не только такта житейского, но и подлости безмерной, чтобы на таком острие сохранять, ко всему прочему, еще и «лицо». А ведь японцы не стеснялись и держали себя с атаманом вызывающе, у меня временами появлялось даже опасение, как бы они не перенесли и на нас эту манеру отношений…
Если мы взглянем, хоть краем глаза, на «боевое расписание» семеновской армии, то увидим, что он действительно должен был держать себя, что называется, тише воды ниже травы.
Вот его вооруженные силы к моменту нашего прихода:
Забайкальская дивизия — около 4 тысяч штыков.
Бурятская бригада — 1 1/2 тысячи штыков.
Военное училище — 1/2 тысячи юнкеров.
Итого: шесть тыс[яч] бойцов.
Азиатскую бригаду барона Унгерна{150} в счет принимать нельзя — это личные войска барона; Семенову они подчинялись лишь номинально.
Из указанных шести тысяч на фронте было всего, дай Бог, половина: юнкера и часть Забайкальской дивизии (по очереди) несли службу по охране столицы. Буряты постоянно находились в командировках на западе для подавления восстаний или для гарнизонной службы в тех или иных центрах административных, как то В[ерхне]удинск, Троицко-савск и т. п.
Все наличные, свободные от специальных задач, части выбрасывались на угрожаемый участок и там «дрались во славу атамана», т. е. казаки перманентно митинговали, изменяли атаману в зависимости от стратегического положения: попадала ихняя станица в полосу противника, казаки немедленно начинали «волноваться» и толпами переходить «в банды»… Улучшение положения снова приносило некоторое приращение сил атамана. Один барон был непоколебим в своей ставке «Даурия».
Барон Унгерн — это эпизод, быть может, и печальный, но от того нисколько не теряющий в своем значении, не получающий особой важности в серии протекавших здесь событий… Только эпизод…
Прежде всего, это неоспоримый маньяк, болезнь которого получила начало и прогрессировала в полной зависимости от революционных потрясений.
При этом надо отметить, что не столько личные переживания, сколько гибель общих идеалов, на которых был воспитан барон, потрясли его нервную систему и нарушили равновесие его психики. Барон явился к Семенову уже готовым маньяком, всюду видящим
