стал во весь свой неприглядный рост.
Когда затем мне пришлось беседовать с японским командованием, то стало ясно, что они до сей поры не имеют никакого понятия о роли чешских легий во всех русских делах.
Все их сведения ограничивались теми полуграмотными докладами, информациями, которые они могли получить из рук все того же Семенова и его окружения. Они совершенно не знали, что чехи дрались еще на фронте германском, и с большим отличием, что было засвидетельствовано всеми русскими начальниками. О их роли в Гражданской войне японцы знали не больше и, во всяком случае, в сильно искаженном виде, через преломление «сибирское» и, по преимуществу, «сахаровское».
Этот генерал (Сахаров) откровенно изменил нашей позиции и открыто перешел в лагерь атамана и японцев.
Его ориентация на Страну восходящего солнца была столь же ясна, как и противна: это он в свое время подбивал своего друга, наштаверха при адмирале, генерала Лебедева, на союз с японцами какой угодно ценой. Возомнив себя не только большим полководцем, но и политиком, Сахаров решил и здесь, в Чите, подвергнуть еще раз переэкзаменовке свою сильно подмоченную репутацию и добивался этого всеми правдами и неправдами через атамана у японцев: ведь в свое время ему подобные маневры сравнительно легко удавались. Так, он обошел генерала Нокса, втерев последнему очки своими «аракчеевскими казармами» на Русском острове и наводнив наш многострадальный фронт недоучками-офицерами, воспитанными им на палочной дисциплине: этот сахаровский продукт никогда не привился на нашей почве здорового добровольчества{168}…
Японское командование рассматривало весь Чехословацкий корпус как компанию трусов, в свое время благополучно изменивших на германском фронте своим знаменам. Это, по их информации, были только шкурники самой чистой воды, не способные ни к каким военным операциям.
В Сибири эти «бравые чехи» только и делали, что интриговали, торговали и грабили население. Вот что знали о чехах японцы из уст господ «Сахаровых».
Мы-то, каппелевцы, отлично знали и ценили ту огромную помощь, которую оказали чешские легионеры нам и всей Сибири при борьбе с большевиками: без них не было бы ни Волжского фронта, полгода державшего в страхе и трепете Москву, до которой было рукой подать (с линии Волжского фронта Самара — Казань до Москвы всего 700–800 верст), ни тем паче Сибирского с его армией, увидевшей свет благодаря обильно пролитой крови, чешской и каппелевцев, на берегах Волги.
Теперь в Чите козыряли «предательством чехов» адмирала Колчака! И кто же собирался выступать на защиту погибшего адмирала — Семенов, который в самом начале борьбы в Сибири старался всадить отравленный нож в спину того же, теперь им почему-то чуть не боготворимого, адмирала…
Достаточно прочесть небольшую брошюру, в свое время широко и достаточно нагло распространявшуюся атаманом через его клевретов по фронту и тылам наших армий, чтобы понять, какая ненависть и зависть и иные чувства, еще менее почтенные, обуревали душу и сердце честолюбивого атамана…
А теперь он в роли преемника и защитника павшего геройски за свои идеалы героя-мученика адмирала Колчака{169}. Да и самое преемство наводило нас на большие сомнения, не под влиянием ли безысходной тоски и угнетенности духа дал свой гриф адмирал на столь важном для нас всех документе, и не без влияния ли со стороны Читы и ее союзников, японцев, с таким же правом могущих разделить общее всем союзникам данное название — «предателей».
Не оправдывать здесь чехов я собрался, а установить лишь истину, которую я в глаза и высказал в «дружеской» беседе на одном из многочисленных (чересчур многочисленных) банкетов полковнику его величества микадо{170} — Фукуде. Японец пожимался, как карась на сковороде, но выслушал меня до конца.
Ведь разница в положении войск чешских и частей прочих союзников слишком велика, чтобы применять к ним одну и ту же оценку: чешские эшелоны — в самой гуще большевицких восстаний, причем по милости прочих союзников в руках красных партизан находятся во все время следования чешских эшелонов все искусственные ж[елезно]д[орожные] сооружения, а также и топливо… Достаточно спички, чтобы туннели взлетели на воздух, а шахты перестали подавать уголь… и конец движению. А в результате открытый бунт обезумевших чешских солдат. Этого разве хотели союзники, шутя и играя с огнем?.. Вряд ли… Просто никто не задумывался над подобными вопросами. Ну, а чешскому командованию должно было задуматься, чтобы не очутиться на мели. Наконец, и самому обвинителю, пресловутому атаману и читинскому «Соловью-разбойнику», разве судьба и союзники не представляли случая отличиться или, вернее, загладить свои грехи против адмирала и произвести весьма несложную операцию спасения адмирала?
Что же он, атаман Семенов, делает: посылает своих трусливых разбойников — Скипетрова{171} и Сычова{172} — отъявленных пьяниц и неспособных руководить самой простой военной операцией, и они с треском проваливают все дело выручки несчастного Колчака.
Действительно, судьба горько и зло посмеялась почти до самой кончины мученической над адмиралом, заставив на себе испытать самоотверженный шаг вчерашнего своего врага…
Потому ли или попросту без злой воли, а лишь по атаманско-казачьей халатности, но дело сорвалось. Не поддержали и друзья атамана — японцы, пригнавшие в критический момент под Иркутск лишь несколько составов пустых вагонов (порожняк), неизвестно за каким чертом понадобившихся им…
Если чехи рисковали, оказывая поддержку белым войскам в Сибири и, в частности, лично адмиралу Колчаку, то японцы, во всяком случае, подобного риска не имели. Но, увы, и они этой поддержки не оказали и кичиться им перед чехами совершенно нечем: чехи, спасая свои «животишки», так сказать, страха ради иудейска, вынуждены были на станции Куйтун подписать постыдные условия, в числе пунктов которых значилась и выдача Колчака{173}. Но спрашивается, чем же рисковали японцы!
Солдатская чешская масса просто не поняла бы подобной гуманности, как отказ передать адмирала, рискуя иначе прервать движение эшелонов на восток. В результате создавшегося вследствие этого отказа положения мог бы произойти самый обыкновенный солдатский бунт со всеми вытекающими отсюда последствиями… Идти на подобный риск в чужой стране, будучи окруженными со всех сторон враждебным населением, не могло ни одно командование в мире, и требовать какого-то особого гражданского и военного мужества от чешских командиров просто не логично.
Во всяком случае, жизненная логика на их стороне, безусловно, и не японцам, а тем более не их клеврету, атаману Семенову, упрекать чешские легии…
Вот те условия, на которых советская власть соглашалась не только не мешать продвижению чешских эшелонов, но всемерно способствовать этому движению:
1. Не разрушать ж[елезную] д[орогу].
2. Не допускать в
