районе отчуждения ж[елезной] дороги боевых столкновений, как то было под станцией Зима, где чехи даже оказывали своим оружием поддержку колчаковцам.
3. Передать большевикам золотой запас.
4. Выдать адмирала Колчака.
Надо к чести чешского командования сказать, что оно до сей поры скрывает наличие этого пункта, четвертого, в куйтунском соглашении, ясно сознавая и чувствуя наибольшую уязвимость их репутации именно в этом пункте.
5. Большевики должны предоставить для паровозов чешских эшелонов уголь с Черемховских копей.
6. В чешских эшелонах не должны перевозиться [ни] чины, принадлежащие к составу войск каппелевцев, ни материалы и имущество, принадлежащие последним.
Также к чести чехов надо отметить, что они, рискуя быть уличенными в неточном выполнении принятых на себя в Куйтуне обязательств, все же многих из чинов белых армий спасли и тайно перевезли через угрожаемый район в своих эшелонах.
Конечно, несладко было укрываться в этих эшелонах, так как чешские солдаты нередко эксплуатировали таких «дезертиров» из нашей армии, но это были все люди здоровые и способные носить оружие. Почему они предпочитали вагон саням, не знаю, но, во всяком случае, это их личное дело и шаг на свой собственный риск и страх. С больными же нашими, а также и с семьями чехи поступали в большинстве случаев вполне гуманно; одиночные, весьма редкие исключения лишь подчеркивают общее, как правило, поведение легионеров, оно было сочувственное и вполне гуманное…
По приходе нашем в Читу знаю многих из переехавших Сибирь в иностранных эшелонах, которые вместо благодарности распространяли всевозможные сплетни и слухи о жестокостях чехов, творимых якобы в эшелонах над нашими чинами: здесь ничто не было забыто и упущено — и выдача большевикам, и принудительные работы самые грязные, на которые ставились «даже русские офицеры» в поездах союзников. Эти сплетни особенно тщательно собирал атаман Семенов и никогда не упускал случая преподнести нам подобные «факты», сильно сдобренные фантазией семеновцев и наших в свое время сильно перепуганных обывателей…
Я на подобные инсинуации обычно отвечал стереотипной фразой, общей для каждого случая: «Никто не заставлял данное лицо скрываться в эшелоны». Наоборот, генерал Войцеховский несколько раз отдавал свои распоряжения по всем чешским эшелонам, чтобы все способные носить оружие оставили эшелоны и присоединялись бы к нам, пересаживаясь на сани. Эти распоряжения доходили по назначению, на что я имел тогда доказательства. Почему они не выполнялись — вопрос другой. Больше скажу — генерал Войцеховский, зная, в какое щекотливое положение ставятся начальники чешских эшелонов, укрывая наших здоровых чинов, и справедливо предполагая, что на некоторых узловых станциях или в крупных административных центрах этим эшелонам не избежать осмотра со стороны большевицких комиссаров, заботливо предупреждал всех укрывшихся от грозящей опасности быть выданными по принуждению… И все же спрятавшиеся в эшелонах предпочли всяческие псевдоунижения и переживания чисто животного страха естественному возвращению к своим частям, очевидно, не желая разделять те физические страдания, которым мы все подвергались при походе на санях…
«Лучше быть пять минут трусом, чем всю жизнь мертвым», — не без остроумия говорил один еврей в анекдоте. Видимо, подобная психология не была чужда и нашим аникам-воинам… Теперь в Чите, будучи в безопасности, они старались как бы отомстить чехам свой минутный страх и связанные с ним переживания и щедрой рукой, полной горстью выливали всякую грязь на приютивших их людей. Это называется — отблагодарить!!
Нет, по этому пути нам не идти, и нас не свернут никакие «живые свидетели» зверств чешских легионеров, «зверств», выращенных в тиши расстроенной фантазией…
Вот почему, я это подчеркиваю, мы с Войцеховским заняли определенную позицию в этом вопросе: никакой мести, никаких возмездий. Пускай чешские эшелоны проходят спокойно через «семеновскую сатрапию», и чем скорее и благополучнее, тем для обеих сторон выгодней и лучше. У нас и без того было по горло разных дел, чтобы еще навязывать и создавать себе лишних врагов…
Но атаман и генерал Сахаров, видимо, думали иначе. Когда прямое выступление не удалось, надо прибегнуть к излюбленному способу слабости — провокации.
Не без попустительства атамана произошел такой инцидент: эшелоны чешские вынуждены были по ж[елезно]д[орожному] графику на некоторое время, правда, весьма ограниченное, задерживаться на станции Чита.
Чешское командование отдало распоряжение, чтобы без крайней необходимости никто из легионеров не покидал эшелонов при остановках в Чите, ни тем паче не появлялся в городе во избежание столкновений… Старались даже, чтобы эшелоны чешские не группировались на станции пассажирской, а продвигались при первой к тому возможности на станцию Чита вторая (товарная), дабы своим видом не раздражать атамана, из окон «дворца» которого видна была ж[елезно]д[орожная] линия и вокзал.
Но от случая не убережешься: атаману надоел, видимо, вид чешских эшелонов, и провокация моментально создалась в больном мозгу: по городу кто-то пустил слух, что чехи на станции высаживаются из поездов и с оружием появляются командами на улицах города.
Когда этот нелепый слух вернулся к его первоисточнику — атаману, последний не нашел ничего умнее, как вызвать по телефону юнкеров военного Читинского училища (единственная, между прочим, часть, преданная атаману) и приказать им повести наступление на ближайшие чешские эшелоны, видимые из окон квартиры Семенова.
Столкновение готово было произойти с минуты на минуту, так как при виде настоящего военного покушения на свои эшелоны чехи, естественно, ощетинились и приготовились к защите… дав в то же время знать мне по телефону о создавшемся положении, грозящем перейти границы…
Так как военное училище не было подчинено генералу Войцеховскому, находясь в непосредственном ведении атамана, то пришлось мобилизовать С. Н. Войцеховского и вместе с ним отправиться к атаману.
Последний встретил нас весьма любезно, но ироническая улыбочка не сходила с его монгольского лица во все время доклада Войцеховского об инциденте…
Семенов, выслушав нас, сказал, что мы, вероятно, плохо информированы и что это провокация, чтобы поссорить его, атамана, с нами. «Нет, это не провокация или, вернее, если и провокация, то со стороны каких-то третьих лиц, — прервал его Войцеховский. — Во всяком случае, вряд ли без вашего, атамана, осведомления кто-либо решился вызывать „в ружье“ боевую часть, находящуюся в вашем непосредственном ведении. Поэтому я прошу вас немедленно отдать отменяющий приказ и вернуть юнкеров, иначе я вызову подчиненные мне части и тогда за все последствия ответственность падет на вас, господин атаман».
Семенов покривился от внутренней злости, но сейчас же передал по телефону распоряжение, чтобы юнкера вернулись в училище…
«Возможно, что какое-нибудь у них учение… а чехи зря и всполошились. Ведь учебный плац как раз на вокзальной площади, вон тут, перед нами», — спокойно показал пальцем в окно атаман. Мы сухо попрощались и вышли.
Что
