атаман работал среди наших коренных каппелевских частей, показывает следующий случай, происшедший в конце марта.
Чешское продвижение через Читу уже приходило к своему естественному концу. Уверенность чехов, что они благополучно минуют «сатрапию», настолько укрепилась, что не только отдельные чины из чешских эшелонов начали показываться в городе, но и штаб войск генерала Сырового перешел из вагона в снятую в городе квартиру.
А пропаганда атамана между тем настойчиво шла и давала свои результаты: обрабатывались преимущественно те из наших частей, которые не были с чехами на Волжском фронте. Сначала это были казачьи части, затем казанские и уфимские формирования. Рабочих Ижевска и «воткинцев» оставили в покое, они раз и навсегда заявили мне откровенно и открыто, что никакой пропаганды в своих рядах они не допустят, да и не опасна она им, ни со стороны большевиков, ни от атамана. В них, а также в большей дозе и в тех, что формировались в свое время в Самаре при чехах, можно было быть вполне уверенным…
От среды казачьей атаман постепенно перешел на наши коренные части, в чем ему немало помогал генерал Сахаров: последний устраивал банкеты во всех частях его корпуса, и неизменно на эти празднества являлся сам атаман. Его встречали сначала с некоторым холодком, потом стали привыкать и, наконец, как я не раз слыхал, чествовали его как обожаемого монарха и начальника. Сахаров не мог примириться с подчиненным положением в армии и не прочь был поменяться местами с Войцеховским. Последний совершенно неумело пренебрегал своим личным авторитетом: он знал хорошо своих «уфимцев», и только. С прочими связь была лишь командная, официальная, а авторитет — наследственный, от Каппеля… Я несколько раз напоминал ему на его прямую обязанность появляться среди наших войск: генерал Войцеховский охотно это делал, как только часть попадала на фронт, но его невозможно было вытащить на мирные стоянки частей. Этим пользовались его друзья в кавычках — Семенов и Сахаров. В результате часто повторяющихся банкетов к атаману начали привыкать, а так как он мог быть обворожительным, когда того хотел, то авторитет его понемногу, медленно, но верно рос и рос, зачастую в ущерб авторитета генерала Войцеховского.
Так постепенно мы теряли одну позицию за другой… Но вот и факты…
29 марта мне с нарочным доставлено было из штаба чехо-войск письмо «в собственные руки».
Пакет тяжелый за сургучной печатью. Вскрываю, и оттуда падают на пол серебряные монеты десятикопеечного достоинства, чеканка царская!?.
Недоумение полнейшее!!!
Поднимаю монеты и рассматриваю их с изумлением — всего 30 копеек серебром.
Вынимаю письмо за подписью генерала Сырового, где буквально говорится следующее: «Сегодня от одной из Ваших частей мной получены прилагаемые монеты. Препровождаю их Вам на распоряжение».
При письме разорванный конверт. На конверте адрес генерала Сырового. И никакой приписки, ни указания на отправителя…
Ясно — это злостный намек на тридцать серебреников — цена крови Колчака.
Злее и, я бы сказал, остроумнее (если бы это было только справедливо) трудно придумать. Зря только и недостойно наших героев-добровольцев, что эта посылка была препровождена анонимно.
В каких тайниках вылежалась эта мысль, откуда дан толчок? Ни минуты не сомневаюсь, что эта стрела отравленная из лагеря атамана. И не столько с целью напакостить чехам, сколько с явным намерением поссорить нас с ними, т. е. опять-таки меня и Войцеховского. А попутно указать, что не все обстоит благополучно и в наших «сплоченных рядах»…
Действительно, как позже удалось мне выяснить, посылка была отправлена с очередного банкета, где присутствовал один Семенов, уже без Сахарова, к тому времени покинувшего Читу…
Банкет происходил в частях Уфимского бывшего корпуса, а ныне дивизии.
Командир, генерал Бангерский, на банкете не присутствовал, да его никак невозможно было бы заподозрить в инициативе подобных, прямо должен сказать, вредных инсинуаций.
Я передал о факте генералу Войцеховскому. Никаких ни для кого последствий факт этот не имел — «уфимцы» по-прежнему оставались верны своему бывшему непосредственному начальнику — Войцеховскому.
В нашем с ним окружении инцидент, скажу откровенно, произвел нехорошее впечатление: конечно, кое-кто злорадствовал по адресу чехов, но анонимный характер посылки разочаровал большинство…
Странное дело: чехи много пользы принесли на наших фронтах Гражданской войны. Даже такой незаинтересованный исследователь этой эпохи, как генерал Деникин{174}, сказал, что «если бы чехов не было, то надо было их выдумать». До того ясна и полезна была ихняя роль.
А вот самой обыкновенной симпатии среди широких кругов населения и даже среди командующего класса они завоевать не сумели: самые добрые дела они как-то умели испортить той ложкой дегтя, на которую, в конце концов, они не скупились, и рука, занесенная с этой ложкой, никогда не задерживалась…
Образуя фронт на Волге, они, в лице своего командного состава, подчеркивают, что делают это не только по приказу союзников (это последнее обстоятельство они даже склонны затушевывать или просто скрывать), но главным образом из-за прекрасных глаз своих политических друзей и единомышленников — русской партии социалистов-революционеров. И подобное заявление повторяется настойчиво на бесчисленных политических выступлениях, хотя не могли же не сознавать чехи, что как раз в это-то именно время шансы названной партии стояли весьма невысоко, а после Волги и совершенно пали… Но с упорством, достойным лучшего применения, чехи продолжают цепляться за эту партию и тем все больше и глубже проводят ту борозду-грань между собой и русской общественностью.
Неудачный выбор себе союзника жестоко отомстил чехам и на Волге, и в дальнейшей борьбе: они, по уходе партии с[оциалистов]-р[еволюционеров] со сцены гражданской борьбы с большевиками, остаются в полном одиночестве, окруженные плотной массой своих недоброжелателей…
Взявшись достаточно необдуманно за роль спасителей России, чехи-легионеры просто не соразмерили своих сил, ни физических, ни тем более моральных, и захлебнулись в общем потоке запутанных взаимоотношений различных элементов борьбы с большевиками…
Присвоив себе, быть может, и по праву, но почему-то только себе и никому больше, амплуа демократически настроенных масс, легионеры тем самым оттолкнули от себя истинных демократов не на словах, а демократов милостью Божией…
Став на охрану ж[елезно]д[орожной] магистрали, чехи окончательно запутались в тенетах неясной политической обстановки и, почувствовав свое одиночество, ужаснулись и решили круто повернуть руль своих отношений в Сибири. Всякая крутизна опасна, не прошел даром и этот резкий поворот для чехов. В результате по всей Сибири нельзя было найти ни одного общественного организма, который бы отнесся к ним, чехам, сочувственно, уже не говоря о благодарности…
А счастье было так близко и так возможно, не следовало только углублять и без того достаточно углубленную борозду
