Войцеховского и Благоша еще были уклонившиеся от «объединения»…
Банкет всегда банкет: вино развязало быстро языки, начались тосты, как будто ничего не произошло. Пили за здоровье отсутствовавшего генерала Войцеховского, за «брата генерала», за «нашего брата» и тому подобное. А брат в это время наслаждался картинами кино…
Благодаря развязности некоторых чинов штаба удалось связать беседу и провести не без приятности часа полтора…
В конце ужина, за шампанским, генерал Сыровой передал мне для вручения генералу Войцеховскому знаки военного ордена{176}, и тягостное положение, так или иначе, окончилось… к взаимному удовольствию всех присутствующих…
Вернувшись, я передал Сергею Николаевичу, как протекал банкет, и он почему-то очень весело настроился, много острил над моим щекотливым положением, но знаки ордена все же принял и «возложил на себя» тут же!
На следующий день я просил Войцеховского письменно объяснить свое отсутствие и благодарить за награду, но не знаю, исполнил ли он мою просьбу… Вряд ли…
Инцидент этот отлично характеризует наши отношения к чехам: к массам легионеров ни у кого, ни на минуту не было недоброго чувства. Это подчеркивалось совершенно непроизвольно во все время нашего похода. Я уже не буду говорить о помощи, оказанной нашему оружию оружием же на ст[анции] Зима, но даже при самых мирных встречах с чешскими эшелонами мы всегда получали самые откровенные выражения симпатии и желание облегчить посильно наше тяжелое положение: в одном случае наши части получают на станциях из чешских эшелонов продовольствие, в другой раз легионеры делятся с нашими добровольцами патронами; там табачок служит связующим звеном, а то и простое доброе слово обычного сочувствия…
Но к чешскому руководству, особенно к чешским политическим деятелям, была определенная несимпатия…
Некоторые из нас старались найти оправдание действиям этих лиц, но большинство все же считало, что у чехов не было достаточных оснований, чтобы иногда вести себя по отношению к вчерашним собратьям по оружию не по-братски…
Добровольцы наши — народ прямой, откровенный, а главное, устойчиво-прямолинейный: в их головах не укладывались те зигзаги политики чешского руководства, которыми пестрит весь период длинного нашего похода через Сибирь. И во всем этом винили прежде всего главного военного начальника, генерала Сырового; на нем, как в фокусе, отражалась вся та неприязнь, которую вызывали различные кривые в поведении чехов…
Высокую политику высоких комиссаров прочих союзников никто не учитывал, взваливая всю вину на плечи исполнителей и вряд ли вдохновителей.
Окончательный приговор произнесет в свое время история, наша здесь роль ограничена — отметить наличие тех или иных течений в мыслях и действиях обеих сторон, подкрепив все это фактами…
Мы, русские, забываем одно весьма характерное и в то же время грустное явление — это особый взгляд на нас, славян, со стороны европейцев…
Безразлично, будь это немцы или наши союзники…
«Душа славянина» — всегда загадка для народов романского и германского происхождения. Однако разгадать эту душу они, европейцы, в массе своей и не пытаются: они берут нас, славян, такими, как мы им представляемся. А представление о славянине у всех европейцев не далеко ушло от такового, веками сложившегося и культивируемого настойчиво у немцев, вернее пруссаков: «Славянин — это навоз, на котором должна произрастать культура и вообще все благополучие германца…»
Чехи проживают много столетий в самом центре Европы… но вы ошибетесь, если думаете, что их за таковых, равных себе европейцев, считают все окружающие Богемию народы…
Американец не представляет при этом исключение. Так, представитель Америки (периода самого начального — лето 1918 года), полковник Эмерсон{177}, совместно с американскими консулами Томас{178} и Шлегтер, не веря боевым качествам чешских легионов, откровенно становятся на сторону большевиков и присоединяют свои веские голоса к требованию Советов — чехам немедленно сдать оружие. В противном случае это вызовет «гнев» Америки. Если по оперативным соображениям чехи вздумали бы взорвать ж[елезно]д[орожные] технические сооружения (туннели, мосты и т. п.), то названные представители готовы были объявить чехов вне закона и врагами, неприятелями Великой Заокеанской Республики.
Чтобы оказать помощь, поддержать чехов и посодействовать благополучному продвижению по ж[елезной] д[ороге] чешских легионов!?[235] Ведь американские инженеры были в тот период полными хозяевами на Сибирской магистрали. О, нет, — мы, американцы, — нейтральны и вмешиваться в ваши славянские распри мы не можем. А наряду с этим, чтобы предупредить возможные боевые столкновения в районе ж[елезно]д[орожной] магистрали, американцы, правда, совместно с французами, принуждают чехов (конец мая 1918 года) сдать в Иркутске артиллерию большевикам… Этим маневром американцы и другие «союзники-европейцы» усиливают большевиков, помогают им держаться в районе Иркутска и надолго прерывают связь Чехословацкого корпуса с союзниками, во Владивостоке находящимися…
Совершенно правильно, когда переменились взгляды на роль чешских легионов, изменилось и отношение к ним, но главным образом потому, что союзники начали верить в силу и мощь чешского оружия, попросту говоря, начали с ними считаться.
И тот же американец, и — полковник Эмерсон уже «сожалеет», что чехи уходят из Сибири, предлагает (неизвестно, насколько чистосердечно) даже военную и материальную поддержку с тем, чтобы чехи помогли американцам прибрать к своим американским ручкам всю российскую Сибирскую магистраль…
Помимо перемены мнений и обстановки, главной причиной столь переменчивого отношения к славянам, в частности к чехам, в Сибирском вопросе служило отсутствие твердо установленной программы действия. Кажется, мы не впадем в большую ошибку, если скажем здесь, что единственная нация, которая знала отчетливо, «чего хочет», были японцы. Они хотели: владеть концессиями и железной дорогой от берегов Тихого океана до Байкала только!!! За Байкал японцев невозможно было выманить никакими соблазнами, они были упорны в достижении своих целей, но в то же время и холодно расчетливы.
В оккупированных районах японцы вели себя как в завоеванной стране: захватывали все то имущество, которое возможно было подвести под термин «военная добыча». Они вводили принудительный курс (до 135 рублей за одну иену), дабы облегчить торговые сношения и операции собственных коммерсантов и исключительно для выгоды последних. Все перевозки по ж[елезным] д[орогам] русским совершались бесплатно, ибо (мотивировали японцы) «мы же пришли сюда спасать от большевиков русский народ…» Чтобы быть полными хозяевами в намеченном японцами районе, они были откровенными до цинизма противниками установления твердой местной власти, предпочитая иметь дело с атаманом Семеновым, но не с адмиралом Колчаком… Это они, японцы, являются столь ретивыми сторонниками создания различных «буферов», барьерных, промежуточных областей, где они могли бы бесконтрольно хозяйничать…
Однако при этом они всегда очень щедры на действительную военную поддержку, стоит только их об этом попросить и даже намекнуть.
Так, в
