районе Читы японцы имели одну дивизию, которая ядром своим всегда располагалась в Чите, но японцы весьма охотно шли навстречу всякого сорта просьбам атамана по выделению на то или иное направление или фронт части своих сил… при одном маленьком, но существенном условии — если это входило в расчеты самих японцев. В противном случае никакими и просьбами, и слезами японцев нельзя уговорить: они пообещают, но непременно надуют…
Оставаясь в Чите, они все время в своих руках держат ст[анцию] Могзон, что на западе от Читы, в сторону Верхнеудинска и находится в двух-трех переходах от столицы атамана…
Здесь, на ст[анции] Могзон, главный упор со стороны большевистских партизанских отрядов и приближающихся от Иркутска регулярных советских частей… Чтобы чувствовать себя спокойно, в Чите японцы всегда держали в своих руках этот пункт, не доверяя свою безопасность никому другому.
В конце марта начали появляться признаки приближения красных войсковых частей регулярной армии, это были наши прежние знакомцы, от Омска нас преследовавшие части. Впереди, как будто под их напором, надвигаются на Читу те банды партизан Забайкалья, которые до сего времени нас еще не беспокоили, будучи не организованы или опасаясь без солидной поддержки регулярных частей столкнуться с японской армией…
Прежде всего замечено было шевеление в стороне от главного тракта, к югу от ж[елезно]д[орожной] магистрали, от Троицкосавска. По донесениям нашей агентуры, как только советские части заняли Верхнеудинск, тут же последовало распоряжение всем партизанам объединиться в две главные группы и, выйдя из района штаб-квартиры красных войск, разойтись в южном и северном направлениях, примерно на два-три перехода от магистрали, а затем начать планомерное наступление к Чите по сходящимся операционным направлениям… Себе, очевидно, красное командование брало направление центральное, вдоль ж[елезной] д[ороги].
И вот, приблизительно во второй половине марта, из станиц, лежащих на южном направлении, стали поступать донесения, что значительные силы красных (около 4–5 тысяч штыков с конницей, но без артиллерии), заняв Троицкосавск и выделив небольшую часть на Кяхту, свернули на восток и, по-видимому, направляются к Чите. При этом эта группа усиленно распространяла слухи, что главные силы, советские регулярные части, двигаются через Троицкосавск на Кяхту{179}, чтобы проникнуть в Монголию и, пройдя по ее территории, отрезать все, что у белых и у японцев сосредоточено в районе Читы…
Что эта группа, что теперь приближалась к Чите со стороны Троицкосавска, не имеет серьезных намерений, было ясно по ее медленным и малоэнергичным действиям: ей довольно успешно оказывали сопротивление казаки и бурятское население…
Все же через некоторый промежуток времени надо было ожидать противника на р[еку] Ингоду, на участке последней к югу от ж[елезной] д[ороги], где сосредоточены были на тракте некоторые переправочные средства…
Наши «каппелевские» части еще не были вполне готовы, а потому обратились к атаману, чтобы выдвинуть юнкеров, на что и получили разрешение.
Наступила пора сильных разливов рек, и юнкера с большим трудом переправились на левый берег Ингоды.
Большевики не заставили себя долго ожидать, произошло столкновение: в результате юнкера, охваченные с флангов превосходными силами противника, вынуждены были отходить.
Ингода бушевала, и в самый критический момент скудные перевозочные средства на переправе были разметаны быстро разлившейся рекой. Положение для юнкеров создалось очень серьезное, если не сказать прямо-таки катастрофическое.
Предвидя возможность всяческих осложнений на переправах, я просил заблаговременно японский штаб выслать небольшую часть от станции Могзон на юг, чтобы, в случае необходимости, прикрыть отход и переправу обратную на правый берег реки наших юнкеров…
Начальник штаба 5-й японской дивизии полк[овник] Куроки вполне со мной согласился и, как он меня уверял, отдал соответствующее распоряжение гарнизону Могзона…
Но вот наступил тяжелый для юнкеров момент: надо было почти под выстрелами противника совершить переправу. Естественно, что тут-то и понадобилось прикрытие переправы какой-то японской частью. Переправа началась, а противник, ничем и никем не связанный, прямо-таки на плечах отходящих юнкеров рвался к переправам и грозил уничтожить наши слабые части, приперев их к реке…
Оказывается, по донесению с фронта надвигающейся катастрофы, японских частей в этом районе обнаружить не удалось. Противник наглел, и арьергарду юнкеров пришлось бросаться вплавь, в ледяную воду. Понятно, что были при этом жертвы, и жертвы напрасные…
Где же были японцы?
Я забил тревогу и надоедал справками штабу 5-й дивизии: оказалось, что гарнизон Могзона и не думал посылать одну из своих частей на юг. И вообще, подобного распоряжения от штаба японской дивизии сюда не поступало.
Когда я об этом факте замаскированного предательства своих же союзников узнал, то не преминул переговорить лично с полковником Куроки. От последнего, как сейчас помню, получил ответ, сопровождаемый, по всем правилам японского евангелия или книги «хорошего тона» самурая (Бушидо), вдыханием и выдыханием воздуха: «Лазве??? Как это странно!.. а я ведь распорядился тогда же…»
По наведенной мной вторично справке гарнизон Могзона подобного распоряжения из штаба своей дивизии не получал.
Теперь выдвигалась спешно рота японцев и, развернувшись по левому берегу Ингоды, с большим, правда, запозданием, энергичным выступлением должна была смести партизан противника или в реку, или же смять их и отбросить от переправ…
Я сильно разволновался, будучи впервые в столь непосредственной близости с наглой ложью: ведь японцы по-немецки, как то и подобает их ученикам, аккуратны, и я не допускаю мысли, чтобы Куроки мог забыть отдать оперативное распоряжение.
При совместных операциях в дальнейшем мне не раз приходилось убеждаться, насколько точны в своих работах все инстанции японского штаба. Так, например, когда для японских частей, выдвигаемых на фронт, понадобились перевозочные средства от населения, я должен был распорядиться, и мне буквально каждые полчаса телефонировали из штаба 5-й дивизии, а также и из японской военной миссии, чтобы все просимые подводы были в назначенном пункте и в определенном количестве. Даже лично ко мне два раза заглядывал посланец полковника Куроки…
Как будто черная кошка пробежала после описанного случая с юнкерами между моим штабом и японской дивизией: я избегал не только встречаться, но и разговаривать с Куроки. Японцы очень чувствительны к подобным демонстрациям; и мое поведение вскоре было замечено начальником военной миссии.
Чтобы загладить несколько инцидент, он решил организовать несколько совместных с моим штабом товарищеских ужинов. Ничего из этого не вышло, так как культура и понятия о воинской этике были слишком различны; но с бытовой точки зрения интересно было такое единение. Опишу один из очередных банкетов…
Приглашения были разосланы миссией личные и только старшим чинам моего штаба. Были приглашены и представители от штаба Семенова, был и чешский представитель. Из высоких начальников никого не
