было, от чего ужин приобретал чисто интимный характер.
Гостей встречал начальник миссии. Был хор трубачей и прочее, как в каждой европейской военной части. Блюда подавались японские и европейские вестовыми-солдатами. Один только, очевидно метрдотель, был в статском платье.
Кушали хорошо, а еще лучше выпивали, и японцы скоро из смугло-желтых обратились в оливково-розоватый цвет. Курили много, разговаривали, причем господствующий язык был русский… Японцы почти все владели недурно русским языком, из числа присутствовавших на банкете, конечно.
Были, как полагается, и речи, в которых японцы стремились говорить только одни комплименты по нашему адресу. Оживлению помогало братание участников Русско-японской войны 1904—[190]5 годов. Было очень непринужденно, но сердечности мало. Я заметил несколько младших японских чинов, которые держались особняком, а когда подвыпили, то беседу вели исключительно на японском языке и не без ехидства подсмеивались над нашими офицерами. Начальник миссии скоро заметил это и передал какое-то распоряжение через своего адъютанта, и японские шовинисты один по одному начали покидать столовую. Впечатление осталось нехорошее, а начальник миссии добродушно мне пояснил, что его офицеры немного подвыпили и уходят освежиться…
Не думаю, чтобы подобные банкеты были бы нужны в нашей военной среде при столь разнородном составе пирующих. Так ничего и не вышло с объединением, недоверие к японцам было слишком глубоко заложено в наших сердцах, чтобы позволить развернуться откровенно…
Пришлось мне за время читинского сидения сталкиваться и с китайцами. Представитель Небесной империи, полковник, совершенно не походил на офицера европейского типа: это был толстый «купеза», скорее коммерсант, нежели вояка. Так как визит я ему нанес вместе со своей женой, то и за столом появилась солидная миловидная китаянка, которая нам, стоя, прислуживала — таков обычай Китая.
Переводчиком служил русифицированный и крещенный по православному обряду, крестник атамана Семенова, полковник Пендежен.
Китайцы в Чите не пользовались абсолютно никаким влиянием и были в каком-то пренебрежении со стороны даже Семенова, берущего, очевидно, пример с японцев. Последние всегда не упускали случая подчеркнуть всю азиатскую отсталость китайских представителей… А на мой лично взгляд эти китаезы куда симпатичнее и сердечнее своих сородичей по крови…
Пендежен сюда не идет в счет: это тип нового китайца, который распростился не только со своей косой, но попирает достаточно усердно и основные обычаи своего отечества. Он любил повторять, что «Пендежен любит славу», указывая при этом на крест Св. Владимира, которым его украсил за неизвестные заслуги все тот же атаман. Думаю, что эту награду Пендежен получил за мелкие услуги по домашнему шпионажу, перенося всякие новости и сплетни от нас к атаману. Японцы держали его вдалеке… но все же не выказывали ему столь явно свое пренебрежение, как то они проделывали с самим полковником…
А ведь, по существу, первую-то скрипку при дворе Семенова, да и у нас должны были бы играть именно китайские представители: весь наш тыл, а следовательно, и связь с метрополией для японцев, проходил по территории Китая. Ближайший китайский гарнизон на станции Маньчжурия имел особо важное политическое и стратегическое значение. И все же ни с китайскими представителями, ни с этим гарнизоном никто не считался… Хозяевами положения были, бесспорно, японцы…
Вот факты. Когда чешские эшелоны проходили через китайский пограничный пункт на ст[анции] Маньчжурия, то для них необходимы были некоторые формальности. Один из эшелонов пренебрег формальностью и был задержан китайским губернатором уже возле Хайлара. Чехи не пожелали подчиниться и быстро расчистили себе путь. Но тут в дело энергично вмешиваются японцы и, несмотря на присутствие в районе станции Хайлар броневика[236] чешского, быстро принуждают чешский эшелон выполнить все требования.
Так постепенно привыкали сами и других приучали японцы к взгляду на них как на хозяев во всем огромном районе Тихий океан — Байкал…
Но вот постепенно на Читу надвигаются советские части, и японцам приходится шаг за шагом отступать и сокращать свою оккупационную зону… К апрелю месяцу западная граница оккупации японской упиралась в реку Ингоду. Партизанские отряды облегли Читу не только по направлению от Кяхты — Троицкосавска, но и весь малонаселенный горно-лесистый угол к северо-западу от Читы был наводнен партизанами…
Вначале все эти отряды никакой активности не проявляли, ограничиваясь высылкой лишь разведывательных частей, а главное, пропагандой. Эта последняя, новый и столь действительный род борьбы, введенный большевиками на мировую сцену, — направлялась главным образом на наш Нерчинский фронт, проникая оттуда и в Читу. Ее влиянию подвергались преимущественно казаки. Японцы своих солдат тщательно прятали в казармы, из которых каждая представляла небольшую крепость, куда проникнуть было невозможно. Но гони природу в дверь, она влетит в окно, начали летучки пропаганды появляться и в японских казармах, распространяясь преимущественно среди недавно поступивших в части молодых контингентов. Японское начальство забеспокоилось, и в Верхнеудинск полетели гонцы, почему-де не выполняются условия, выработанные в с[еле] Кабанье…
Товарищ Краснощеков (еврей){180}, формальный глава «буфера», не без ехидства отвечал, что это не от него идет пропаганда, а из центра — кивок в сторону Москвы.
Японцы осердились и решили ответить по-военному. В районе Могзона начали сосредотачиваться японские части, и неширокий, правда, фронт по обе стороны железной дороги японцы приняли на себя… Нашим частям предоставлялись менее важные участки фронта…
В ответ на перегруппировку против Могзона появились советские регулярные части, но на Могзон они не пошли, а, обтекая его с севера, напоролись на наших «ижевцев». Давно ожидали мы с затаенным нетерпением и надеждой этого первого после столь длительного перерыва столкновения. Оно произошло почти на виду у японцев, но последние и пальцем не пошевелили, чтобы облегчить задачу «ижевцев»…
Произошел короткий бой. Наши применили неглубокий охват, и советская часть, около одного полка с артиллерией, должна была ретироваться. В наши руки попала казна полка, хор трубачей и много иного добра…
При «ижевцах», по моему настоянию, все время находился японский представитель, который был в восторге от нашего маневра и всюду рассказывал, что он в полном восхищении от наших частей, что они настоящие регулярные войска, на которые можно положиться основательно, почти «как на японскую часть», заканчивал самурай, полагая, что высшей похвалы не может быть…
Генерал Судзуки был рад, как ребенок, и высказал мне много лестного, причем проговорился (плохой он был дипломат — только солдат), что ему все уши прожужжали и со стороны японской военной миссии, и особенно из штаба Семенова, чтобы он при операциях не особенно рассчитывал на каппелевцев — они так же не прочны, как и остальные порождения Гражданской войны. Я понимаю атамана, которому наша неудача служила бы лишь оправданием несостоятельности
