спрашивали меня, проявляя зачастую несвойственную этим людям оживленность любопытства… И при этом всегда, получив ответ, вдыхали с большой учтивостью воздух в себя и снова выдыхали… чтобы после этой «паузы вежливости» снова задавать вопросы. Но никогда решительно не отвечали прямо и исчерпывающе на мои поставленные вопросы, особенно если они касались пунктов, выходящих за рамки полученной нашими войсками задачи.
К этому я скоро привык и перестал интересоваться, что делается у японцев, и тем, видимо, завоевал их симпатии: они начинали смотреть на меня все более и более доверчиво, а мои посещения перестали носить чисто служебный официальный характер. На доклады сервировали не только неизбежный чай, но и завтрак с неизбежным саке… и беседа затягивалась…
Приходилось брать вещи такими, какими они были в действительности, и мириться с нашей служебной ролью: раз генерал Войцеховский подчинил себя атаману, то естественно было встать в зависимое положение от японского командования. Хорошо еще, что они, японцы, видимо, щадили самолюбие генерала Войцеховского и предоставляли ему знакомиться с их указаниями через его штаб…
Приближалась Пасха, весенний период, а с ним и новые заботы…
Японцы дважды требовали для никому неизвестных операций в районе станции Могзон большие партии повозок от населения…
Поговаривали о том, что из пресловутого «буфера» получился один блеф: японцы не удовлетворены результатами и становятся все требовательней, а товарищ Краснощеков, откровенно ссылаясь на неполучение инструкций из Москвы, пытается надуть азиат[ов]…
Наконец японцы на днях припугнули Верхнеудинск, а он взял да и ответил открытым нападением на японские части под Могзоном…
Конечно, получился афронт, японцев врасплох трудно застать, но, кажется, дружбе конец…
Нам радоваться не приходится: если последний интерес, привязывающий японцев к Забайкалью, пропадет, то они без всяких колебаний бросят нас, вернее Семенова, и уйдут ближе к теплому морю…
Этого давно желает и добивается «нация», как пишут в японских газетах левого лагеря, и только упрямство самураев, т. е. военной партии, удерживает столь далеко выдвинутые на запад гарнизоны японцев…
После неудач под Могзоном, по данным нашей и японской разведки, красные перегруппировываются в северном направлении: по огромной дуге, вне досягаемости нашей ближней разведки, красные части передвигаются и строят новый боевой порядок: ударят ли на этот раз они снова по Чите или же перейдут на новый фронт к Нерчинску, пока выяснить не удается…
Имеются данные с нашего Нерчинского участка, что большевики грозят одновременным ударом по Нерчинску с запада и от Благовещенска смять нашу нерчинскую группу и прорваться на наши сообщения Чита — Маньчжурия; но когда я передал одну из «листовок» большевистских в штаб японской дивизии, там сомнительно покачали головой и сказали самоуверенно, что вряд ли советское командование пойдет на такую авантюру…
Что они, японцы, под этим разумели, я не расспрашивал — я научен был, что на подобные вопросы ответа не получишь, определенного, по крайней мере.
Приближалась наша православная Пасха, я почему-то был уверен, что большевики нам приготовят к этому святому дню очередную гадость. Я провел все четыре года на разных фронтах и ни разу нигде не слыхал, чтобы на германском фронте нас в Святой День беспокоил противник. Наоборот, с редкой и почти рыцарской предупредительностью германцы, а особенно австрийцы в эти дни всегда бастовали, и ни один выстрел не раздавался на фронте…
Теперь же, на фронтах Гражданской войны, только и слышно, что в самый праздник, будь то Пасха или Рождество Христа, непременно начинается нападение, чтобы помешать «отпраздновать» нам эти дни…
Так было при мне на уральском казачьем фронте в восемнадцатом году. Так было в Уфе на Рождество. Единственно спокойно провел я Пасху в девятнадцатом году потому, что мы сами перед этим наступали через Уфу на Волгу, и удачно, а потому большевикам было не до того.
Великим постом у нас в армии произошло несколько перемен: во-первых, мне пришлось переменить начальника снабжения и просить эту должность занять моего давнего сослуживца и сотрудника по Гражданской войне еще на Волге Павла Петровича Петрова, генерала Генерального штаба…
Его предместник, полковник Барышников, сильно запутал дела снабжения. Кроме того, мне сильно не нравилось пристрастие после похода Ледяного со стороны Барышникова и к рюмочке, и к деньгам, вернее, к легкому способу их добывания…
Со стороны окружения атамана начинались недвусмысленные намеки на то, что-де и у вас, каппелевцев, не все благополучно, и нечего в нас, семеновцев, швырять камнями. Мне Барышников не был подчинен ни в каком случае, но в силу известного доверия генерала Войцеховского ко мне я получил некоторое расширение своих полномочий, потому при первом случае воспользовался своим правом и доложил командарму о необходимости заменить начальника снабжения…
Барышникову надо было отдохнуть, и, кроме того, в это время как раз я нуждался в лице, которое могло бы организовать похороны генерала Каппеля, начальником штаба которого Барышников долгое время был и бессменно.
Тело Владимира Оскаровича было предано, наконец, земле после долгого скитания с армией по сибирской тайге.
Похоронили мы его на кладбище в Чите, но с тем, чтобы в случае нашего вынужденного ухода из Читы можно было бы легко перевезти останки далее с армией. Мы хотели, с одной стороны, чтобы тело любимого и чтимого вождя нашего было всегда с нами, а с другой стороны, мы не могли допустить риска и оставлять Каппеля в руках большевиков, которые имели тысячи причин ненавидеть этого народного героя…
Будет время, я верю, будет, когда народ вспомнит всех, свою душу и тело за него положивших, и отметит их имена не только в своем сердце, но и чисто внешне — памятниками, и сложит о них свои песни…
На торжественных похоронах были и родственники Владимира Оскаровича: его дядя родной с семьей, который поход весь проделал с нами и только в конце занемог и перешел в эшелон союзников…
С этой милой семьей я провел несколько приятных минут в воспоминаниях о нашем герое, которого я знал с самого начала его славы.
Однажды, и всего единственный раз, видел я Каппеля подавленным и грустным: это было после взятия генералом Гайдой Перми, зимой 1918 года: по сведениям от наших тайных агентов жена генерала Каппеля, находившаяся по ту сторону фронта, все время стремилась быть (служить) в частях красного фронта против нас, чтобы при случае иметь возможность перейти через заколдованную черту. И вот в последние дни перед падением Перми получено известие, что в самом городе Пермь, в одном из тыловых, но близких фронту и связанных с ним учреждений советских, служит и супруга нашего генерала Каппеля. Она
