нам надо бы серьезно задуматься, так как через месяц-другой положение изменится еще глубже и не в нашу пользу, т. е. не в пользу нашего прославленного единения.
В данный момент мы с известным правом и не без гордости называемся „каппелевцами“, боюсь, что через полгода, а быть может, и раньше значительно это славное знамя придется свернуть и по необходимости встать под другое, менее доблестное знамя. Общественное мнение уже предвидит эту эволюцию, и среди широких слоев населения никто больше не делает разницы между нами и „семеновцами“. Положение, как сами изволите видеть, незавидное: от одного берега отошли, к другому не пристали, ибо нам атаман во веки веков не забудет, что мы вынудили его пережить много горьких и неприятных дней, заставив сдать нам временно свои позиции… Только временно — тактика оказалась блестящей: атаман показал, что он умеет ждать, и не сложа руки, а ожидать, деятельно работая, в свою пользу, конечно. Результат налицо…»
Как бы в подтверждение моих последних слов в дверь через адъютантов кто-то врывается с площадной бранью по адресу нашего почтенного собрания. Я быстро выхожу, чтобы выяснить причину нарушения нашего заседания, и сталкиваюсь с генералом Нечаевым, начальником Самарской кавалерийской бригады. Генерал был совершенно во хмелю и размахивал руками, кому-то грозя. Он был при полной боевой амуниции.
Я спросил его, что ему угодно и почему он является на почтенное собрание в таком виде. В ответ раздалась площадная брань. Тогда я приказал адъютанту отвезти генерала на его квартиру и дать знать коменданту города, чтобы проследил за исполнением моего приказания и завтра доложил бы мне. Во время разговора я незаметно обезоружил сильно захмелевшего офицера и захлопнул дверь, приказав бдительно охранять наш покой…
Вернувшись в собрание, я спокойно продолжал свою речь, упомянув в подтверждение и происшедший только что инцидент. Личность генерала Нечаева была хорошо известна каждому каппелевцу: это был прекрасный и храбрый лично офицер, вступивший в наши ряды еще на Волге. Впервые я с ним близко познакомился на Уфимском фронте, в ноябре 1918 года, когда со своим эскадроном ротмистр Нечаев спокойно следовал в тыл, оставив самовольно фронт. Ко мне в штаб группы он явился за тем, чтобы пополнить свои запасы на предстоящий «далекий путь». «Куда же вы, ротмистр, собрались и почему покинули своих „самарцев“?» — задал я ему вопрос.
«Да, чего там воевать. Довольно уже повоевали, надо и отдохнуть. Иду в глубокий тыл», — развязно ответил этот партизан.
На мое тогда категорическое требование повернуть обратно и присоединиться к группе генерала Каппеля Нечаев ответил отказом…
Чтобы не поднимать серьезной истории, тем паче что выход в тыл всей группы Каппеля в то время был решен положительно, я не принял никаких суровых мер против самовольного ротмистра, а лишь сообщил о факте Каппелю… а также оповестил всех тыловых комендантов и штаб фронта в Челябинске…
Во время Сибирского похода Нечаев ничем не привлекал нашего внимания; лишь по приходе в Читу я узнал, что он стал заядлым сторонником Семенова, на почве, конечно, рюмки. Это была одна из первых жертв атамана, поставившего своей целью пробить брешь в нашем сплоченном организме. Когда, и очень легко, переходили в лагерь атамана казаки всех войск, и по одиночке, и целыми частями, я не удивлялся — у казаков всегда была тяга к атаманам, под крылышком которых надеялись пожить вольготно. Но тут мы имели дело уже с нашими коренными перебежчиками в чуждый лагерь…
(Примечание: впоследствии, когда наши части распылились окончательно и должны были искать приюта в Маньчжурии, под крылом все тех же японцев, мы встречаем фамилию Нечаева в числе первых добровольцев, вступивших на скользкий путь службы в русских отрядах, формируемых по указанию японцев и под высоким руководством все того же Семенова. Здесь этот доблестный офицер потерял руку в боях за неизвестные и чуждые цели. Где он теперь — мне неизвестно{166}.)
Между прочим, пользуясь своей прерогативой главнокомандующего, атаман Семенов многих офицеров произвел в следующие чины, и поскольку он, Семенов, при производстве младших чинов считал своей обязанностью запрашивать генерала Войцеховского о согласии и мнении, при производствах высшего персонала каппелевцев эта вежливость не соблюдалась. Таким контрабандным путем был произведен в генералы и полковник Нечаев{167}.
Семенов знал, что делал, и умел брать многих из нас, слабых, и лестью, и деньгами…
Так, в сущности, бесславно и без ощутительных результатов закончилось наше совещание, на которое я возлагал столько надежд.
Об этом совещании узнал и атаман, и его недоброжелательство к Войцеховскому и особенно ко мне возросло неимоверно…
Горючего материала было вполне достаточно: еще не прошли чешские эшелоны, и поводов задраться было больше чем достаточно…
В Верхнеудинске между нами было условлено, что чехи должны через Читу пройти беспрепятственно — «и чем скорее, тем для всех нас и для самих чехов лучше», — всегда добавлял Войцеховский.
В этом решении не было места каким-либо особо нежным чувствам, которыми так стремился всегда уколоть нас с Войцеховским Семенов. Налицо был один сухой расчет: когда чехи на линии и тянутся через наши фронты, то кроме беспорядка и диссонанса на ж[елезной] д[ороге] ихние эшелоны все время служат яблоком раздора между нами и атаманом. Со стороны последнего все время раздается по адресу чехов угроза, сопровождающаяся нередко кивком и в нашу сторону.
Не останавливался Семенов и перед клеветой. Зная, что мы, каппелевцы, связаны прочными узами братства по оружию с чешскими легионерами еще с берегов Волги, атаман стремился убить одним выстрелом двух зайцев — напакостить чехам, а когда мы будем заступаться, то пытался скомпрометировать и нас этой дружбой…
Так, не успели мы появиться в Читу, как атаман затеял нелепый процесс, с вызовом свидетелей и очевидцев будто бы убийства систематического русских женщин в чешских эшелонах…
Между прочим, с подобным обвинением выступал атаман не впервые: до нашего прихода в таком же преступлении Семенов пытался обвинить и американские войска, покидавшие Верхнеудинск… Когда же это сорвалось, атаман обвинил американцев в злостной спекуляции с мехами, якобы скупаемыми американцами за спирт и табак у местных промышленников по ценам, приблизительно тем, что практикуются просвещенными мореплавателями среди патагонцев…
Я охотно пошел на гласное разбирательство и командировал своего представителя в комиссию (смешанную) по этому делу, но Семенов, заваривший всю кашу, своего представителя не послал, уклонился. Комиссия, конечно, никаких преступлений не обнаружила, и конфуз получился страшный, так как вопросом заинтересовались и союзники, в частности японцы. Каково же было разочарование наших милых «оккупантов», когда поклеп атамана
