Генри Мортон Стенли - В дебрях Африки

Большею частью лес представляет смешение всех названных случаев. Стоят, например, группы деревьев штук по пятидесяти, точно колонны в соборе, высокие, прямые, торжественные, окутанные серым сумраком, и посреди них какой-нибудь лесной патриарх, обнаженный, истерзанный и побелевший от времени, а вокруг него теснится целая колония молодых деревцев, стремящихся занять его место. И тут тоже применяется право первородства.

Бывают также случаи вымирания деревьев от ран, болезней, от дряхлости, от наследственной хилости и от разных других причин – словом, неспособные к жизни, к борьбе устраняются, выбывают из рядов так же, как и в человечестве[33].

Предположим, что одно дерево вырастает головой выше остальных, царит над окружающими; гордо стремясь к небесам, оно привлекает молнию, которая расщепляет его до самых корней. Дерево сохнет, валится и падением своим ранит и обдирает несколько других соседних деревьев – вот отчего у тех бывает так много странных наростов, больших выпуклостей, вроде затверделого зоба, и различных нарушений формы ствола. Часто случается также, что паразиты, обвившиеся вокруг дерева плотною спиралью и душившие его, отмирают, гниют и отваливаются, а само дерево остается жить, продолжает развиваться, но навсегда сохраняет следы теснивших его канатов. Иные деревья просто не выдерживают борьбы с другими, более скороспелыми породами, и погибают преждевременно.

Другие вырастают с глубоким желобом на боку – это значит, что его давило в этом месте валившееся бревно. Во время бури валятся еще отдельные ветви, которые тоже душат и ломают вершинки молодых побегов. Одни изуродованы грызунами, другие помяты слоном, который навалился на них, чтобы почесать свою спину, третьи повреждены муравьями различных сортов, четвертые поклеваны птицами, и мы видим, как из ранок вытекают крупные капли смолы. Часто видно, как дикари, и рослые и карлики, пробовали на древесных стволах остроту своих топоров, копий и ножей. Словом, раны, смерть и тление здесь так же обыкновенны, как и среди нас.

Для полноты картины следует представить себе, что почва покрыта перегноем, состоящим из гниющих веток, листьев, прутьев. В нескольких саженях друг от друга валяются остатки распростертых гигантов, кучи сгнивших волокон прежней древесины, смешанных с остатками муравейников и иных обиталищ насекомых: все это закутано массами цепких и ползучих растений, зелеными побегами, длинными колючими стеблями каламуса, вырастающего в несколько сажен. Примерно через каждый километр встречаете вы мутный ручей или наполненную стоячей водой яму, либо неглубокий пруд, подернутый зеленой плесенью, из которой выставляются широкие листья лотоса и нимф, а у берегов жирная зеленоватая пена, состоящая из миллионов органических остатков.

Населены все эти лесные пространства бесчисленными коленами человеческих племен, враждующими между собою и живущими каждое особняком, на расстоянии от 15 до 80 км друг от друга. Они поселяются среди поваленного леса, где разводят свои плантации и сажают бананы, маниок, бобы, табак, колоказии, тыквы, дыни и проч. Для защиты своих поселений они прибегают ко всевозможным хитростям, доступным для дикарей в такой дикой обстановке: они натыкают по тропинкам заостренные колышки, коварно пропитывая их ядом и прикрывая от глаз пешехода как бы случайно брошенным листком; наступив на этот кол и напоров на него обнаженную ногу, враг или умирает от отравы, или на несколько месяцев становится калекой. Навалив груды громадных бревен и кучи ветвей, они укрываются за ними и, садясь в такую засаду, припасают пучки отравленных стрел или острые деревянные копья с обожженными концами, вымазанными ядовитыми веществами.

Первобытный лес, т. е. те части его, которых никогда еще не коснулась рука человека и которые от начала мира в течение веков росли и вымирали сами по себе, такой лес легко отличить от участков, где когда-либо жили и действовали люди. В области первобытного леса деревья выше, прямее, правильнее, и толщина их бывает поистине изумительна; среди них бывают поляны, по которым довольно легко пройти, так как единственными препятствиями к тому являются поросли аронников, фринии и амомы. Почва под ними тверже, плотнее, и в таких именно местах любят держаться кочевые пигмеи. Если мелкие кусты вырубить, образуется уютная, тенистая, просторная поляна, со сводом наверху, похожая на лесной храм, в котором поселиться – наслаждение.

Иной вид представляют те места, где через несколько поколений исчезли всякие следы человеческого труда. Некоторые деревья, особенно с рыхлой и мягкой древесиной, быстро вырастают до такой высоты, что становятся вровень с лесными патриархами; но как только люди покидают просеку, перестают расчищать ее, так на этом месте появляются побеги совершенно посторонних деревьев, кустов и других растений, стремящихся как можно скорее воспользоваться отсутствием человека, и тут опять в продолжение многих лет происходит между ними отчаянная борьба за воздух и свет; поэтому подлесок, пользующийся лучшим освещением, становится чрезвычайно роскошным, и пробить себе путь через него представляется необычайно трудным.

Тут появляется множество различных пальм, в особенности масличных и рафий. За ними следует кустарник, т. е. растительность недавнего происхождения, до того частая, что попасть под ее тень в высшей степени затруднительно. Поэтому мы принуждены прорезывать настоящие туннели через эти массы сплошного молодняка, настолько частого, что, кажется, удобнее бы идти по его верхушкам, будь они одинаковой высоты и плотности. Крепкоствольные молодые деревья пробиваются вверх из этой трущобы и служат опорой бесчисленным новым лианам. Когда сквозь такую чащу прорезан туннель, босоногие пешеходы сильно рискуют напороться на шипы, колючки и острые расщепления отрубленных стволов, которые пронизывают ступню и обдирают ноги.

Таков характер кустарника, окаймляющего речные берега. Вдоль реки попадалось великое множество старых просек и заброшенных расчисток; но так как племена сообщаются между собой только водой (в челноках), то нельзя иначе пройти берегом, как прорубаясь шаг за шагом через непролазную заросль кустов.

На тех расчистках, которые заброшены менее года назад, происходят настоящие чудеса растительной жизни, несравненные по изобилию материала и по разнообразию видов. Шесты и подпорки бывших хижин, обугленные пожаром, становятся опорой для вьющихся и ползучих растений, которые своею яркой зеленью быстро окутывают малейшие выступы или разветвления и совершенно преображают пустырь, превращая каждый одинокий шест в великолепную колонну, каждую скучивающуюся группу шестов – в грациозный павильон. Когда подпорки, высотой сажени в три, стоят по две в ряд, гирлянды зелени перебрасываются с одной на другую и образуют тенистый свод, многократно обвиваясь вокруг главной оси и стремясь то вверх, то вниз так, что сначала трудно догадаться, на чем держится такая громадная масса нежнейших цепких стеблей.