осел указанный генерал в Харбине, так сейчас же, как из рога изобилия, посыпались ходатайства о назначении различных чинов на тыловые должности…
И к чести наших каппелевцев должен сказать, никто из них не стремился покинуть пределы Забайкалья, предпочитая, как и во время нашего беспримерного похода, оставаться со своей семьей…
Просачивались в тыл исключительно одиночки в общественном смысле, т. е. те, у которых связь с добровольчеством была чисто формальная… Из числа таких «ловчил» мне нередко приходилось вылавливать необходимый элемент и отдельные экземпляры… и водворять, несмотря на протесты и просьбы, на те или иные, зачастую ответственные, должности на фронте… Так мной был задержан и водворен на фронт, невзирая на протест, небезызвестный в сибирских анналах генерал Касаткин{185}…
Другой из стаи той же, славной некогда, Военной академии, почему-то в предреволюционный период сплошь набитой беспринципными шкурниками и оппортунистами, некто также небезызвестный полковник Клерже, решил ускользнуть от фронта путем перекочевки в лагерь атамана, откуда быстро был экстрактирован и водворен, невзирая на протесты самого атамана, в один из фронтовых штабов… Ему это назначение было особенно неприятно, так как в Ставке адмирала Колчака Клерже занимал высокий и совершенно независимый пост начальника «Освага» — этой ахиллесовой пяты всех фронтов Гражданской войны, одинаково будь то белый или красный…
Больше никого не удалось из крупных персон уловить и приобщить к нашей работе: видимо, большая была практика и навыки в самоскрывании.
Приходилось ограничиваться наличными силами офицеров нашего, каппелевского, круга. Особенно недоставало Генерального штаба и, как это ни странно, на старшие должности: некоторые боялись ответственности крупных постов, другие просто чувствовали в себе слабые возможности примениться к новым условиям войны, третьи предпочитали глубоко тыловые, «бесславные», но «тепленькие» места… и т. д.
Много было самых разнообразных мотивов для отказа служить там, где прикажут: все требовали к себе особо бережного отношения. К моему изумлению, в Омске, при Ставке, практиковался прием применения льгот по причинам самым невероятным. Так, несколько лиц (в том числе и генерал Андогский одно время) признаны были ненадежными в политическом отношении, а некоторые откровенно в том признавались, как, например, полковник Махин (эсер)… И вот, с одной стороны, в отношении рядовых солдат применяется обязательная мобилизация, а офицерский состав пропускается, нельзя сказать процеживается (это было не отсеивание, а просто халатность и инертность власти), через достаточно реденькую сеточку. Много послаблений и привилегий: как будто бы опасались раздражить массу и те слои, на которые опирались… или думали опираться…
Так проходили дни за днями посреди самых разнообразных мелочей повседневности…
Начало Страстной недели проходило благополучно, и в душе у меня зародилась радостная надежда, что, быть может, в этом году, третьем по счету за Гражданскую войну, нам удастся провести великий день без кровопролития… Но судьбе угодно было рассудить иначе…
К вечеру вторника Страстной начали получать тревожные донесения о скоплении красных в лесистом северном и северо-западном углу от Читы… Сначала это были донесения, сведения от местных жителей, которым приходилось туго от постоянных реквизиций красноармейцев, и они бежали в Читу, под защиту атамана…
Затем получили сведения и из официального источника, из штаба японской военной миссии: пришлось насторожиться…
В пятницу картина определилась, и не могло быть никакого сомнения, что противник вновь готовится напасть на город с другой стороны, где совершенно нет японских частей, а наше чисто военное охранение и защита чересчур слабы…
Впереди противника хлынули тучи разнородной пропаганды, где, между прочим, указывались не только цели, поставленные наступающим красным товарищам, но и способы осуществления таковых… «Сокрушить оплот буржуазии, закончить атаманскую эпоху борьбы и приступить к мирному строительству»… Цели все прекрасные, но вот и способы достижения: сравнять с землей семеновский застенок, т. е. Читу, наказать непокорные станицы казачьи и т. п. В общем особой мягкости проявлено не было…
Население насторожилось… и задумалось… Японцы спокойно взирали с высоты своего монгольского величия на грядущие события…
Наши части, наспех высланные на поддержку передовых частей, медленно, но обязательно отходили. Угроза из проблематичной превращалась в факт осязательный…
Возможность привести на своих плечах красные части под самые, что называется, стены Читы не была исключена…
Пришлось связаться со штабом 5-й японской дивизии и просить ориентировку… и поддержку…
На первый вопрос последовало молчание, а на второй заверение, что нас поддержат лучшие части японской дивизии. Но я не «верил увереньям» после происшествия на участке Ингоды с военным училищем.
Но вот началось со стороны японцев выполнение какого-то, нам неизвестного, плана: к такому-то часу приготовить столько-то повозок и людей с топорами и пилами. Сборный пункт — северная окраина города — так называемый дачный район. В темноте пришли какие-то японские части (оказалось позже, что это были саперы), быстро распределили повозки и людей и направились на северную опушку рощ, окаймлявших городскую черту…
За ночь, при свете фонарей были вырыты окопы в рост человека, с козырьками и блиндажами. Где надо, были заготовлены и пулеметные гнезда и командные и наблюдательные вышки…
Затем снова тишина и пустота на «сработанной позиции». Утром, в субботу, ко мне прибыли полковник Фукуда и с ним молодой офицер Генерального штаба. Последний — для постоянного пребывания при нашем штабе — «для связи»…
На вопрос, что же делать нам, русским частям, во время предполагаемой операции, последовал ответ, что ничего… можете праздновать спокойно свой великий христианский день.
Наши части между тем отходили и отходили, а за ними шли красные с каким-то жутким ликованием и уверенностью…
Среди красноармейцев много было нетрезвых, и это усиливало жуть. На наши естественные недоумения и вопросы полковник Фукуда стереотипно отвечал, что беспокоиться нечего, обо всем позаботится японский штаб.
Положение получалось неловкое и заколдованное: с одной стороны, уверяют, а с другой — недавний пример перед глазами (с юнкерами училища).
Приятно чувствовать, что кто-то о тебе заботится и защищает твою жизнь и покой, но уверенности нет, нет никаких данных и возможностей застраховать себя от всякого сорта случайностей: так просто ожидать, как овца под ножом, удара мы, военные, не привыкли и такое положение, состояние мертвецкой, трудно переносится нами…
После полудня последние донесения от наших отходящих частей: противник следует по пятам, но без выстрелов. Малейшая с нашей стороны задержка вызывает и с его стороны немедленную приостановку наседания… Как будто бы он наши части щадит и постоянно готов устроить «золотой мост»…
В редких случаях нашего упорства противник выдвигает на линию передовых цепей пулеметы и начинает расчищать себе путь. Форма наступающего боевого порядка противника, а также и самое выполнение маневра имеет какой-то вызывающе-пренебрежительный оттенок
