и окраску: хотя движение и совершается цепями, но последние настолько густы и так плотно одна волна следует за другой, что, по всей видимости, противник не ожидает никакого серьезного с нашей стороны маневра, который мог бы его остановить или даже просто задержать хотя бы…
В цепях противника видны веселые рожи, расстегнутые воротники, небрежно заброшенные за плечо винтовки, слышны песни, смех, прибаутки…
Все эти данные вызывают явное удовольствие у японцев… но они ничего не предпринимают, чтобы остановить катящуюся лавину…
Так, по крайней мере, нам кажется: саперы сделали свое дело и вернулись в казармы. На подготовленную позицию пришло несколько команд и заняли караулы по всей линии окопов…
Кроме японцев на эту позицию никто не допускается: даже нашему офицеру для связи не удалось проникнуть туда, его вернули, допустив лишь до тыловых линий…
Спускалась ночь перед Светлым Христовым Воскресением, ночь с 6 на 7 апреля 1920 года…
Шоссе из города к позициям проходит как раз мимо нашей частной квартиры, но никакого продвижения японских частей совершенно не отмечалось. Противник остановил свои цепи в полутора верстах от позиции японской, очевидно, не подозревая о ее наличии и думая совершенно искренно, что перед ним отходят расстроенные части каппелевцев…
Японцам разубеждать красное командование в этом мнении не приходилось, а наши передовые части попросту не знали обстановку в той полноте, которая дает возможность принимать ответственные решения…
Впереди, в полуверсте от позиции, наши отходящие части насели на японские пикеты и получили от них указание, распоряжение (за подписью генерала Войцеховского) отойти за линию японских частей и стать в резерве за левым флангом… Проводниками служили японцы.
Как только этот маневр был выполнен, из города показались главные силы японцев и немедленно заняли окопы, начав приспосабливать их как будто под долгое проживание…
Таким образом, до самой заутрени (т. е. до самой почти зари) никто в городе не знал о новом распределении войск на позиции и о том, где находится центр обороны подступов к Чите.
Мало кто знал даже из моего штаба о существовании заранее подготовленной позиции. Она должна явиться, видимо, полной неожиданностью для наступающего противника…
Два чувства боролись во мне перед началом решительного момента: первое — какая-то неприязнь по адресу нашего союзника япошей. Знаю (сознаю), что они, японцы, наши союзники, но не друзья… О, далеко не друзья… Как-то вследствие этого чисто психологического момента стало ни с того ни с сего, но остро совестно, что вот-вот, с минуты на минуту, почти на наших глазах и с нашего, можно сказать, благословения должно произойти столкновение двух противников, один из которых родной по крови, а мы не смеем его о том предупредить…
Так и кажется, что мы, русские, своего же брата русака подводим под чужой пулемет… И завтра с раннего утра начнется избиение младенцев. Именно «младенцев», так как красные, как дети, не позаботились выяснить, что перед ними, и шли на устроенную столь тщательно засаду…
Второе чувство — тревога за благополучное окончание: были примеры, а для данного случая определенные признаки, по которым, как по веревкам с пристани на пароход, зарождалась тревога: а что со всеми будет, если японцы надуют, просто подпустят красных, вступят с ними в переговоры и пропустят цепи противника в город. А там, в городе, полная растерянность их ожидает: никто не готов к отпору, все надеются на защиту кого-то третьего… втайне мечтая и подразумевая под этим ясным инкогнито «человека с твердой волей и владеющего всеми материальными возможностями».
И вдруг это лицо, лицо-коллектив, изменит!!???!
Но вот пора и нам передохнуть и заполнить свой краткий, правда, но вынужденный перерыв исполнением религиозного обряда…
Японские представители остаются у нас как гости, а мы, хозяева, отправляемся в церковь… Там нас ожидают с понятным нетерпением: по лицам постараться отгадать, каково положение на фронте; ведь как-никак, но противник в каких-нибудь трех-пяти верстах. Жутковатое чувство… Приказано не затягивать службу и в половине первого закончить моление, чтобы все могли, наскоро подкрепившись и поспав часок-другой, быть готовы на всякие случайности с первыми лучами восходящего солнца…
Вернулись и сели за трапезу, а в соседней комнате у телефона — японец-телефонист, связанный непосредственно с позициями…
Когда менее всего ожидали, раздался звонок и гортанные звуки телефонного разговора, перевод которого нам немедленно же давался…
У противника заметно шевеление, и его передовые части медленно придвигаются к позиции, через центр которой проходит ось наступательного маневра красных!..
Наши части по указанию японских офицеров отводятся назад, в резерв японских позиций… О существовании этих позиций никто из наших отошедших частей ничего не знал, а потому все они были приятно удивлены. Мы в штабе русских войск знали только, что позиции где-то подготовлены, но где именно точно и какой их размер и профиль не было известно: к позициям никто близко не допускался, даже наши офицеры… Я, не желая быть навязчивым, не расспрашивал, и это, видимо, очень нравилось нашим союзникам… Молчать сами они умели хорошо…
Некоторые из начальников наших отошедших частей были немедленно приглашены в штаб полевой японский, т. е. на позиции, и им учинен был полный допрос о противнике…
Главное, что радовало японцев, что противник совершенно не подозревает о готовящейся ему ловушке: наступление велось весьма откровенно и беспорядочно, настолько были красные уверены в успехе. И действительно, кроме алкоголя они, красные, получили, должно быть, и соответствующую информацию, что белые, колчаковцы, оставлены японцами в одиночестве и бояться желтых не приходиться…
Но вот приближается момент расчета за свою доверчивость. С раннего утра, еще до полного восхода солнышка, красные повели энергичное наступление-преследование, намереваясь «на плечах» белых ворваться в город. А здесь, в Чите, все было приготовлено к их встрече: даже были на местах и новые власти. Должно быть, присутствие в городе японского гарнизона нисколько не стесняло красное командование: помня поведение японских частей под командой генерала Огата под Верхнеудинском, надеялись и здесь как-то ужиться с желтолицыми братьями…
Не ошибусь, если скажу, что Чита в эту ночь не спала: помогло и затянувшееся разговение, и глаз никто не сомкнул…
Было жутко. Только не прекращавшийся звон пасхальных колоколов нарушал мертвую тишину перед бурей и напоминал, какой сегодня день…
И вот, на утренней заре вдруг донесся отдаленный крик «урррааа!..». И снова тишина… Красные начали сворачиваться в более компактные строи, чтобы пройти окружающую город рощу… и тут нарвались на японцев: окопы, искусно маскированные, сразу единодушно заговорили — залпы и пулеметное стаккато рванулось в тишину и разорвало жуткое молчание… Зарокотали артиллерийские выстрелы-удары…
Красные, застигнутые
