врасплох, сбились под огнем в еще более тесные группы и расстреливались с дистанции самого действительного огня…
Выдержать подобный ураган под стать было лишь очень вышколенным и дисциплинированным частям. Красные части подобной выдержкой не отличались: произошло короткое замешательство, как будто противник ожидал, что все и очень быстро должно выясниться и что все происшедшее не более как печальное недоразумение…
Но так как огонь не прекращался, а, наоборот, усиливался, и когда мощные залпы начали косить рядами, а шрапнель и знаменитые «шимозе»{186} стали вырывать звенья из густых колонн противника, последний дрогнул и с каким-то гиком отчаяния покатился назад с удвоенной быстротой…
Наступление велось налегке, так что путь бегства не был усеян вещественными доказательствами паники, охватившей красных, но быстро наступившая вновь тишина ясно показала, что с противником покончено…
Короткий бой-схватка закончился в течение какого-нибудь часа… Как волна прибоя, красные части накатились и с подобной же быстротой откатывались теперь назад…
Никто не преследовал вопреки желанию, не раз мной высказываемому и теперь же повторенному несколько раз перед нашими гостями — японцами.
Японцы вели себя, по меньшей мере, странно: не только не думали о преследовании, но запретили и нашим частям выдвинуться вперед перед позицией и закончить разгром противника штыковым ударом…
Создавалось впечатление, что красных щадили с какой-то затаенной мыслью: как будто только наказали их за то, что осмелились нарушить покой японского гарнизона… Отогнали, как слишком надоедавшую шавку, а затем снова погрузились в нирвану…
К полудню, заменив свои части на позиции нашими добровольцами, японское командование почило на лаврах, им заслуженных…
Наши гости тоже быстро распрощались, избегая наших, иногда весьма нескромных, расспросов…
Так для нас счастливо закончился первый бой под Читой в ночь с 6 на 7, вернее утром 7 апреля…
Надо было довести до сведения командования японцев, что подобный способ действий ни к чему не приводит: лишь потери наши растут, но дух наш падает, а у противника подъем духа в повышенной степени: нет хорошего преследования — это полпобеды. Противник оправится в несколько дней и снова полезет на Читу… и так бесконечный танец, пока кому-нибудь из противников не надоест подобная неопределенность исхода столкновения… Тогда… Что тогда.
Тогда: или противник пойдет на уступки, заинтересованный в освобождении части своих сил для действий на участках, не обороняемых японцами, или же японцам надоест такой контрданс, и тогда надо ожидать самых непредвиденных камуфлетов (кунштюков): предсказываю, что наступит момент и даже точнее период, когда у японцев не хватит энергии продолжать глупую, никчемную и бесплодную игру… Будут весьма естественные потери и никаких особо героических результатов… Одним словом, помахивайте, господа желтолицые, хвостами своей военной доблести, но решение о войне и мире будет в руках красного командования…
Досадно, но факт… самого недалекого будущего… Лишь бы не пришлось вновь попасть в клещи чужой воли и терпеть напрасные потери, лишения…
* * *
Как может быть ни странно, но в результате нерешительного боя под Читой в прямом выигрыше оказался один лишь атаман Семенов…
Он очень искусно использовал чужой успех и стремился загрести жар чужими руками: его объезды частей нашего фронта участились, и всюду он говорил в высоких тонах о доблести японцев, как бы похваляясь своим «верным» союзником… Ему мало было заботы о том, что враг далеко не добит и следовало ожидать повторения и повторения его маневров против Читы… Он не унывал и старался только внушить всем одну выгодную для его престижа мысль, что видите, мол, какого союзничка я вам подарил… Если японцы и проливают кровь (к слову сказать, потери японцев в бою под Читой были до смешного ничтожны), то только якобы за его, атамана, прекрасные глаза… Цените и славословьте меня, атамана!!!
И, как ни странно, многие были склонны именно благодарить атамана и ему приписывать весь успех, в частности, возможность пользоваться поддержкой японских войск и на будущее время…
Отсюда сам собой напрашивался вывод: пока жив и здоров атаман, пока он правит краем и армией, до тех пор эта японская поддержка обеспечена нам…
Непосредственное командование каппелевцев только проиграло, его роль была сведена японцами на нет…
Но на этом атаман не остановился: ему надо было во всеуслышание провозгласить, убедить всех, что им только и держится не только фронт, но и все внутренне спокойствие в крае…
Этим стремлением популяризировать свое имя и восстановить пошатнувшуюся было с нашим приходом репутацию и следует объяснить все последующие шаги атамана Семенова на всех поприщах его последующей деятельности… А последняя сводилась к нескольким, весьма примитивным приемам и шагам…
Прежде всего, не забыт генерал Войцеховский, в сторону которого сделано несколько авансов: атаман на Пасху предложил Войцеховскому производство его, атамана, именем в следующий чин — генерал-лейтенанта…
Войцеховский, посоветовавшись со мной, решил награду не принимать и послал отклоняющий милость высокую ответ…
Атамана это взбесило — не удался столь примитивный прием уловления души человеческой…
Но он сдержался и уже без предварительного запроса преподнес Войцеховскому боевого коня… Пришлось принять, хотя Сергей Николаевич никогда не выказывал себя ретивым кавалеристом…
Затем атаман выезжал на фронт одновременно с Войцеховским и там, на народе, оказывал всяческое предпочтение «известному нашему герою»…
Все эти мелочи льстили самолюбию нашего генерала, и невольно в его отзывы об атамане начали проскальзывать нотки почтительно-подчиненного благодушия…
«А ведь он не так плох, как мы его себе рисуем», — довольно неожиданно заявил после одной из таких совместных поездок на фронт Войцеховский…
«И знаете, что мне в нем особенно нравится и чем он всех покоряет… — добавлял при этом Сергей Николаевич… — его личная бесшабашная храбрость и задор молодой борзой собаки. Вы знаете, Сергей Арефьевич, он мне рассказал один случай, происшедший в Харбине в первые дни поднятого атаманом восстания. Большевики если и не царили еще в Харбине и его окрестностях, то, во всяком случае, китайские власти с ними считались. И вот, по делам набора добровольцев и формирования белых отрядов Семенову случилось задержаться в Харбине. Его пребывание вскоре было обнаружено большевиками, и они решили его изловить: дом, где проживал в полной конспирации атаман, был окружен чекистами, которые повели планомерное наступление. Семенов после бани отдыхал, балуясь чайком. Кто-то из окружения атамана заметил концентрацию подозрительных типов вокруг дома-квартиры атамана. Сказали Семенову… Он преспокойно взял в руки револьвер, подошел к окну и лично убедился, что дом почти окружен. Кроме того, он ясно видел, что несколько чекистов прошли в дверь дома и, по-видимому, поднимаются по лестнице. Не растерявшись, Семенов с револьвером в руке
