пять минут передо мной появился сонм училищного начальства… и сказка моя кончилась: мне начали «показывать» помещение и прочее. Юнкера тянулись не в меру, видя мое окружение, а все мои попытки получить настоящий ответ разбивались о каменную сухость официальной дисциплины…
«Вот зал артиллерийский, там пулеметный», — докладывал начальник училища генерал Лихачев{189}…
Но вот раздались бравурные звуки военного марша — «Встреча атамана»… и все бросилось вниз — я остался один на площадке верхней лестницы…
Свободные от нарядов юнкера выстроились по лестницам вдоль перил и замерли при встрече атамана. А Семенов, грузно опираясь на свою палку-посошок, медленно поднимался навстречу группе училищных военных дам. Встреча начинала приобретать вид высочайшего выхода государя: кое-кто допускался к руке, а кто просто был представлен атаману кивком головы. Дамам Семенов галантно целовал ручки, пожимал руки ближайшим своим соратникам, а юнкерам, пожиравшим его глазами, милостиво кивал головой. Наконец, вволю насладившись «высочайшим приемом», атаман слабым мановением руки прекратил гром оркестра и проследовал в танцевальный зал. Я невольно попал в его свиту и чувствовал себя недостаточно уютно. Атаман пользовался каждым случаем, чтобы подчеркнуть то исключительное внимание, которое ему оказывало не только начальство училищное, но и юнкера: демонстрировать их к себе любовь и привязанность, казалось, являлось главной заботой и даже целью атамана…
Молодежь — всегда молодежь, и увлечение личностями, выброшенными революционной волной на поверхность, естественно для нее. Где там разбираться в «высокой политике». Тем паче что атаман, действительно, видимо, прикладывал много забот и средств (последнее особенно важно и ценилось юнкерами) на устройство юнкеров, его питомцев. Последние платили ему той же монетой: апофеоз слияния атаманского престижа с молодой восторженностью юнкеров был полный…
«Видите, генерал, — обратился ко мне атаман в промежутке между двумя танцами, — не все так плохо у нас, как вам стараются изобразить… Юнкера мои пойдут за мной хоть в огонь, хоть в воду!!!»
Так и хотелось задать вопрос ему, во сколько обошлась ему эта привязанность из фондов золотого запаса, в свое время украденного из посланных адмиралом Колчаком вагонов с золотом на Дальний Восток. Кстати сказать, это золото хранилось в училище: очевидно, юнкера были теми преторианцами, которым только одним мог доверить атаман свое сокровище…
* * *
За время моего почти трехмесячного пребывания в Чите я должен был принять участие не менее как на десяти банкетах — весело жили сатрапы!!
Однако праздник Забайкальского войска превзошел все мои ожидания, как по своим размерам, так и по пестроте присутствующей публики и по распущенности на празднестве.
За особо почетным столом, перед которым по временам появлялись ораторы, заседал атаман, окруженный ближайшими сотоварищами… и, к моему изумлению, там же был и известный генерал Афанасьев, по нашему настоянию высланный из пределов Забайкалья…
Преобладал на празднике казачий элемент, отчего с самого почти начала заметно было повышенное настроение: раздавались не совсем сдержанные выкрики по адресу нас, каппелевцев, а один, сильно захмелевший казачок взобрался на стол для своего мало связного по содержанию спича с обнаженной саблей и все кому-то грозил и грозил, клянясь, что они «постоят за своего обожаемого атамана». Что они его обожали, я не сомневался ни секунды: кто же как не атаман спасал их всех от вызова Колчака на Сибирский фронт. Да и на своем-то «родном» фронте они все вели себя далеко не героически…
Свое приветствие войску от войск фронта я закончил при гробовом молчании и решительных протестах там, где-то на галерке…
Наступил момент поскорее смыться со сцены… Было пьяно и душно в подобной атмосфере…
Если остальные банкеты по самым разнообразным поводам проходили в строго официальных тонах, то войсковой праздник превзошел их, с одной стороны, своей непринужденностью, а с другой, и своей распущенностью в словах и даже в жестах…
* * *
Как известно, Семенов цепко в свое время ухватился за идею Бурятского княжества. Говорят, даже не упускал он случая продемонстрировать свою близость к влиятельным фамилиям бурятской народности.
В Чите я выяснил, что и эта идея, как и большинство остальных, не была оригинальной и принадлежащей[241] атаману: инспирация шла, как и обычно, из японских кругов. Последние, имея в далеком будущем прибрать к своим рукам все то, что плохо лежало, пользуясь болезнью России, стремились проникнуть и прочно обосноваться в Монголии.
Сама по себе Монголия большого интереса для Японии не представляла: ни для переселения с островов, ни по своим богатствам ископаемых ценностей. А вот как буфер, мягкая подушка, между Россией и теми китайскими провинциями, на которые Япония давно с жадностью смотрит, эту задачу Монголия может выполнить в лучшем виде, но только при условии преобладающего там влияния японского. И вот снова выдвигается такая покладистая личность, как Семенов, благо что особо ему за это платить не придется — будет написан общий счет, куда можно приписать и эту мелкую услугу…
Косвенным подтверждением наличности подобного соглашения, помимо чисто логических выкладок и выводов, служит следующий незначительный штрих и факт. Ко мне явились старые мои знакомые по Уфе и Челябинску — две, когда-то между собой враждовавшие, группы татар-самостийников, которых мне не раз приходилось мирить и вводить в общие оглобли сибирского рыдвана. Много я с ними испортил крови, постоянно уговаривая не ссориться между собой и доверчиво отнестись к предложению адмирала Колчака: присоединиться, на известных условиях, к общему противобольшевистскому движению в Сибири… И вот теперь, разделив общую с нами участь, татарская эмиграция через своих представителей, моих знакомцев, прибыла в Читу просить содействия у японцев. Раньше всего они полагали полезным через атамана произвести некоторую разведку. И как же отнесся к ним атаман: попросту выгнал вон, не пожелав даже разговаривать. «На кой черт вы мне сдались, — кричал им атаман. — Какое дело японцам до ваших улусов, где-то там, у черта на куличках»…
Совершенно правильно и логично ответил им атаман: японцам никак нельзя было доложить о депутации, а тем паче о ее ходатайстве, ведь район Уфы лежал вне пределов самых алчных аппетитов японцев.
* * *
Я прямо-таки любовался на атамана, как он ловко изворачивался в самых тяжелых положениях, на самых скользких вопросах… и всегда выходил из затруднений, если и не с честью, то, во всяком случае, с прибылью для себя лично…
С нашим прибытием в Забайкалье Семенов поставил до смешного простую себе цель: помочь нам отдохнуть и реорганизоваться, а затем прибрать нас к своим рукам. Это ему удалось, несмотря на пассивное и, скорее, даже именно в силу этого последнего обстоятельства —
