пассивности, сопротивление Войцеховского.
Вторая его задача — показав всем, что он, атаман, теперь сила, т. е. с нашим приходом и подчинением, попробовать умиротворить край такими мероприятиями, которые до сего времени были просто чужды забайкальскому сатрапу и его подданным, а именно: попробовать закинуть удочку некоторого либерализма. Вам, господа, угодно, чтобы я расстался со своими сотрудниками, которых вы обвиняете в разных злокозненных поступках против общественности, так вот вам, пожалуйста. И целый ряд заплечных дел мастеров вылетает из Забайкалья…
Вы говорите, что я сатрап, так вот вам самая демократическая реформа. Раньше схема управления краем была такова{190}:
Атаман Семенов
После реорганизации эта схема видоизменена так:
Атаман Семенов
Но вот что за кулисами: Народным собранием, где представлены и казаки, которые, по крайней мере, оппозиционные атаману элементы, растворились в общей массе разнообразных и зачастую противоположных казачьим интересов, руководит (и «управляет» достаточно искусно) тот же пресловутый господин Волгин — правая рука и наперсник атамана.
Влияние генерала Войцеховского сокращено до минимума не только на общественные дела и вопросы, но даже и на фронте: здесь, на фронте, мы стали лишь исполнителями чужой воли, японского штаба, конечно, в периоды наиболее серьезные, куда, во всяком случае, надлежит отнести всегда защиту (оборону) самой столицы. Что касается снабжения и глубоко тыловых вопросов, то таковые попросту были изъяты из нашего ведения, а наш начальник военных снабжений свелся, в конце концов, на роль обыкновенного каптенармуса или раздатчика всего получаемого из складов атамана.
Мы варились в своем собственном соку. Это нам не только позволялось, но и всячески поощрялось, лишь бы мы не совали свой нос в дела более глубокого тыла, а тем паче в дела политического характера… Так оно и было: мы попали в самую безысходную зависимость от тыловых распорядителей судьбами армии: нужны нам для операции те или иные из военных материалов, пожалуйте обратиться к атаману, или, вернее будет, к его оку — генералу Зубковскому, а еще вернее и надежнее к его, атамана, правой руке — господину Таскину… Есть средства или, вернее, желания таковые предоставить, и дело готово, исполнение его обеспечено. А нет, так и суда нет. Таким образом, мы попали в полную и исключительную материальную зависимость от атамана, что ему и требовалось. После этого он мог из нас, что называется, вить веревки…
Проиграв окончательно игру, генерал Войцеховский пал духом, и его как-то совсем перестали интересовать дела фронта. Он замкнулся, его переживания были очень тяжелы: он чувствовал, как с каждым днем, с каждым новым выступлением атамана, несущим ему, возглавителю каппелевцев, новый афронт, наносится удар всему каппелевскому делу, а параллельно с этим его личный авторитет падает все ниже и ниже. Попытка каппелевцев, ясно мотивированная в начале нашей деятельности в Забайкалье, поглотить местные интересы, переварить атамана, закончилась полным крахом. И единственным виновником неудачи должно считать только одного генерала Войцеховского: не с его характером, нерешительным и вялым в вопросах политической борьбы, браться за дело, требовавшее решительных шагов и поступков.
Психология начальника влияла и на настроение масс каппелевцев: будучи усердными и пристальными наблюдателями борьбы за власть своего возглавителя, они были сильно уязвлены не только в своем самолюбии (это было бы полгоря), но, что гораздо трагичнее — в своих надеждах найти выход из семеновского тупика, куда нас загнала близорукая политика Войцеховского.
Как только этот тупик стал реальностью, немедленно всеми овладела какая-то безысходная апатия, усталость от всего пережитого начала давать себя чувствовать, и все впали в какое-то летаргическое оцепенение: не стало не только желания продолжать борьбу политическую, но и оставаться статистами на сцене семеновского фронта…
Вера в успех была задушена, а без нее не могло быть никогда и самого успеха… Молчаливо всеми было решено доживать и как-то скоротать остаток дней…
Ярким симптомом заболевания всего нашего организма было поведение самого хитрого и, пожалуй, наиболее соответственного на посту нашего, каппелевцев, возглавителя — генерала Вержбицкого — он внезапно и «серьезно заболел», оставив все дела и политические, и военные…
Внешней причиной его морального потрясения, надо сказать, были его личные дела: его семья попала в руки к большевикам, жена с детьми не в силах была вынести нашего «легендарного» похода и осталась в Иркутске. Это обстоятельство сильно, конечно, понизило дух генерала, но внутренний червь подтачивал его гораздо глубже и заложен был в тех неудачных и, прямо надо сказать, незадачливых шагах нашего официального вождя. Его, генерала Войцеховского, поступки стали предметом самого широкого обсуждения в толще нашей добровольческой массы, и выводы были далеко не в пользу вождя. Осторожный, хитрый и неглупый Вержбицкий кусал пальцы с досады, что проиграна была беспроигрышная игра, когда на руках у нас были все козыри… Недальновидная политика Войцеховского возмущала не одного Вержбицкого…
Надо было искать выхода: снова поднимать вопрос об удалении атамана было бы совершенно несвоевременно и нерасчетливо. Во-первых, подобный маневр мог бы и не удасться, так как атаман был достаточно теперь силен и сам, и более решительной поддержкой японцев, которые в момент нашего прихода в Читу как будто заколебались. Во-вторых, надо было начинать это дело при новом или обновленном составе нашего руководства. Так, наконец, был молчаливо поставлен вопрос во весь рост перед генералом Войцеховским.
Кроме того, и личные отношения, не оставлявшие до сих пор желать ничего лучшего, с атаманом сильно начинают портиться: атаман, одолев авторитет Войцеховского, начинает его теснить с одной позиции на другую…
Эти две причины — падение авторитета среди своих и бесконечная тягучая борьба за власть, вернее за преобладание, между Войцеховским и атаманом — вынудили первого искать выход… Но из тупиков обычно выхода нет… и генерал Войцеховский решил «рубануть с плеча»…
В конце апреля он объявил атаману, что дальше оставаться в Забайкалье он не может: каждое выступление оппозиции приписывается ему, Войцеховскому, и это безнадежно портит отношения и наносит ущерб всему Белому делу. Бедняга и не подозревал, что никакого в сущности «Белого» дела давно уже нет, есть сатрап Семенов, сатрап по милости интервента, японцев, и сатрап в той мере и до того момента, пока японцам это надо…
К сожалению, даже сам атаман не вполне усвоил это ясное для большинства положение свое — игрушки в руках «союзника»: он верит в возможность успеха, даже (о, ужас) и после выхода из игры японцев. Так ему вскружила голову бескровная «победа» над Войцеховским…
А между тем грозные блики начинали уже яснее и яснее выступать: последняя
