быстро прошел в задние комнаты, проник в какую-то каморку, а оттуда через окно выпрыгнул во двор, откуда через забор исчез с угрожаемой усадьбы. Чекисты скоро обнаружили, что атамана в доме уже нет, и свернулись…
Как вам нравится? Вот если бы и Колчак обладал такой житейской сметкой и находчивостью, не случилось бы драмы в Иркутске, а мы не очутились бы в столь серьезный момент без вождя… Как вы думаете обо всем этом?!»
Что мне было отвечать человеку, видимо, начинавшему подпадать под влияние атамана…
«Да, — в раздумье сказал я, — хорош был бы Верховный правитель и диктатор освобождаемой России, прыгающий (я употребил более тривиальное выражение, отчасти сибирское — „сигающий“) в окно вагона и прячущийся под осями собственного вагона… Нет, Сергей Николаевич, что меня может восхищать в поручике и юнкере, то не к лицу крупным персонам: на них смотрит толпа и своя же масса… и вдруг акробатический прыжок на виду у всего, можно сказать, мира. Нет, не годится! Такой психологии я не понимаю и никогда не пойму: надо не только хорошо управлять, но и уметь в известный исторический момент и сойти достойно своего положения со сцены. Хорош был бы Колчак, скрывшийся как жулик, в чужом платье. Керенский{187} много глупостей натворил, но ему все бы простили, если бы он нашел в себе достаточно мужества достойно своему высокому положению закончить свое дело спасения Родины. А он что делает?! Да то же почти, что и Семенов: переодевается в какой-то водевильный костюм (кажется, в женское платье, попросту в бабье{188}) и, бросив всех своих сподвижников на волю случая, удирает. Насколько красива мученическая кончина от своей же, русской пули, нашего адмирала, настолько же подл поступок скоморошного Главковерха. Первому русский народ, если он еще не совсем одурел и сможет очухаться когда-нибудь, поставит памятник. Помяните мое слово. К фигуре второго навеки зарастет тропа народного благоволения, здесь никогда не встретим мы ни почитания памяти, ни гордости народным героем. Нет, надо уметь и умирать. И заметьте, что мертвецы не только „срама не имут“, но их геройская достойная кончина подобна блеску последнего луча заходящего солнца. А тут что. Так и хочется привести (хоть, может быть, и не совсем к селу и к городу) присказку о мужике, который, процарствовав без году неделю, украл сто рублей и исчез перед изумленными почитателями…»
А вот и другой маневр атамана в сторону мою и моего штаба в то же почти время благоволения к генералу Войцеховскому…
В праздничное, пасхальное время забрел какой-то тип в дом атамана, во дворец, проникнув беспрепятственно во внутренние покои атамана…
Как это могло случиться, не знаю: ведь в дом был единственный вход с площади прямо, вход, охраняемый постоянно японским караулом с пулеметом, установленным на крыльце… Постовые помещались в вестибюле… Дальше шла передняя, в которой безотлучно находился дежурный офицер-семеновец с несколькими казаками конвоя или личной охраны атамана…
Из передней вход в огромную залу-приемную (дверь налево) и прямо дверь в приемную-ожидальную… отсюда выход только или в спальную атамана, или в комнату адъютантов и ординарцев…
Ночной гуляка (выяснить так и не удалось, что это был за тип) забрел во дворец, миновал благополучно, для себя, конечно, караул и дежурство и проник в залу. Отсюда почему-то начал ломиться в дверь, ведущую в спальню атамана. Как раз около этой двери, никогда почти не открывающейся, постоянно стояла походная кровать атамана. Последний, услыхав шум от ломившегося в запертую дверь типа, немедленно поднял тревогу, и бедняга был схвачен…
Так вот, из этого случая, не без подсказа атамана, сплели целую историю об организованном покушении на жизнь атамана. А когда это не произвело особенного эффекта, начали пускать пробные шары: из каких сфер была пущена мина против «священной» особы атамана…
Ну, конечно, из штаба генерала Щепихина, он ведь так люто ненавидит атамана, что спит и видит, как бы с ним расквитаться навсегда.
Ложь была столь очевидна, что я не счел нужным даже производить какие-либо изыскания в этой области, справедливо заключив, что расследование произведет окружение атамана, и расследование не без «пристрастия». Так как подобное расследование, действительно имевшее место, не дало необходимых атаману результатов, т. е. никто из чинов моего штаба замешанным не оказался и даже, больше того скажу, тип-покуситель даже не принадлежал к составу наших «каппелевских» частей, то дело и заглохло, как беспочвенное и ненужное атаману в качестве орудия, вернее, оно не могло ему таковым орудием против меня служить…
Чтобы несколько затушевать неловкий выпад, атаман вскоре прислал мне именное приглашение на очередной бал в военное, имени атамана Семенова, училище… а еще позже, после инцидента моей информации[240] на Круге, я присутствовал на войсковом празднике Забайкалья…
Оба празднества настолько типичны для той эпохи, что я остановлюсь на них несколько внимательней…
Точно к назначенному в приглашении часу я прибыл в училище. Импозантно декорированный вестибюль был полон снующими повсюду юнкерами: это не были те юнкера, тип которых прочно запечатлелся со школьной скамьи в нашей памяти. Это были солидные, не дети — взрослые, уже окуренные пороховым дымом Гражданской войны: в их манере держаться, говорить было нечто от самой обыкновенной казармы. Они были и грубее, и в то же время сознательней ко всему окружающему. Одним словом, это были вполне готовые, сформировавшиеся типы, средней руки вояки. Водка и курение среди них явление обычное и почти обязательное, не говоря уже о похождениях более деликатного сорта.
Они прекрасно усвоили уже разницу поведения на глазах начальства и за его спиной. Не хочу сказать, чтобы они были «испорчены» в житейском смысле слова, но все они без исключения были для юного класса юнкеров слишком опытны, перезревшие, что ли…
Начальство среди них появлялось так же, как начальство в казарме, лишь в строго определенное расписанием время, в остальной период они предоставлены были сами себе…
Я прибыл, очевидно, одним из ранних гостей. Меня никто не знал в лицо, а потому мне удалось некоторое время сохранить инкогнито и понаблюдать на свободе. Приготовления все были закончены, и все училище находилось в ожидании встречи высоких гостей…
Побродив по вестибюлю и прилегающим к нему залам, я решил, наконец, обратиться к первому попавшемуся на глаза юнкеру, очевидно, какому-то должностному, судя по штыку на поясе, молодому человеку…
С полной готовностью он меня информировал и тотчас же задал вопрос, с кем он имеет честь беседовать… Я назвал себя, и юнкер исчез, как дым. А через
