картина левого лагеря, эсеровского… та же неразбериха, головотяпство и непринужденное обращение с народными средствами, все права на которые принадлежали армии, а не случайному партийному сброду. Много мы все имели, и правые, и левые одинаково, нечто от большевизма: с ним боролись и от него же воспринимали веяние времени… заразу коммунизма.
На фронте между тем появилась оригинальная, но весьма характерная черточка: красные бандиты, партизаны лезли охотно в бой только против «семеновских» частей, уклоняясь сознательно от столкновения с каппелевцами. Что это было?! Обдуманный хорошо способ внести разложение в стан противника, что могло диктоваться только сверху и носило привкус искусной работы большевицкого бюро пропаганды? Или же это было местное явление, родившееся в недрах самого повстания[242], всеми фибрами ненавидящего все семеновское?..
* * *
Но вот гром, наконец, грянул — японское командование официально заявляет об отводе всех японских частей на Дальний Восток.
Чита, а с ней и атаман Семенов оставляются в одиночестве…
Правда, не совсем, вернее не вполне брошены: между японцами и советскими представителями, замаскированными по-прежнему в «буфер», заключается некая конвенция в первой половине июля{192}.
Создается буферное государство во главе с Семеновым.
Город Чита неприкосновенна для советских войск, для чего проводится условная демаркационная линия.
Однако Семенов не верит в исполнимость принятых на себя обеими «высокими» договаривающимися сторонами обязательств и заблаговременно готовит себе мягкую подстилку: это его «гениальный» план удирания на восток. Пока еще план, хорошо, правда, разработанный, но каково будет выполнение и вообще будет ли приступлено к такому выполнению его.
Прежде всего, разгрузка Читы — все тылы и государственные, вернее, краевые учреждения — вон из столицы на восток.
Армия в дальнейшем должна базироваться на район Даурия — станция Маньчжурия, и этот район должен находиться в полном распоряжении военного управления. Во главе последнего вместо мало способного и инертного генерала Зубковского, очевидно, потерявшего вкус к приятной, полной удобства жизни в столице, назначается энергичный (хотя и мало сведущий, но преданный атаману) генерал Сыробоярский{193}. Это военный министр.
Стратегия Семенова: армейский резерв в район Онона, а приказ — во что бы то ни стало удерживать город Читу, Нерчинск и Сретенск.
На генерала Дитерихса возложена ответственная задача — договориться с коалиционным правительством Приморья о дальнейших возможностях эвакуации.
Все, что так или иначе освобождается от службы, в видах эвакуации громоздкого тыла, получает назначения на должности по управлению и эксплуатации Восточно-Китайской ж[елезной] д[ороги].
* * *
План немудрящий, но раз он составлен своевременно — это уже половина дела, остается приступить немедленно к выполнению и тогда можно почить на лаврах… Увы, с исполнением происходит целый ряд заминок: прежде всего, оказывается — сам атаман Семенов против немедленной эвакуации Читы: психология та же, что была и у адмирала Колчака и его погубила, мнительность, что с падением столицы выпадет из рук и скипетр управления краем.
Эвакуация — операция не менее, если не более деликатная, чем всякая иная военная операция, а потому требует если и не подготовленных, то, во всяком случае, энергичных, добросовестных и мужественных людей.
Таких у Семенова под рукой не оказалось: вся его достаточно длительная деятельность по своему характеру не вырабатывала подобного типа…
Немало палок в колеса вставлял и «Соловей-разбойник», значение которого с переходом базы в его район, конечно, возрастало. Я говорю о бароне печальной памяти, Унгерне…
Август месяц
В начале августа, когда советские войска пододвинулись к самой Чите, Семенов вылетел на аэроплане на армейскую базу, на станцию Борзя — Даурия. За ним потянулись штабы и арьергарды армии. Последний составляли «уфимцы» генерала Бангерского, и им пришлось уже сойти с главного пути и пробираться степными дорогами Даурии, с опасными переправами через бурные реки, сильно разлившиеся от таяния снегов.
Странное положение создается целый месяц август: все войска, кроме Уфимской дивизии, отводятся назад, оставив Читу и сосредоточившись:
I Забайкальский корпус (около 3 тысяч бойцов) — на ст[анции] Мациевская;
II корпус генерала Вержбицкого (также около 3 тысяч штыков) — на станции Оловянная;
III корпус генерала Молчанова (3 тысячи штыков без Уфимской дивизии) — на станции Борзя.
И арьергард генерала Бангерского (2 тысячи штыков и сабель) — в городе Чита.
Здесь же, в Чите, остается правительство, и здесь же созывается новое «Народное собрание», председателем которого, по выбору самого атамана, назначается некто Завойко{194}. Личность последнего достаточно темная: он, изгнанный от Деникина («бет-нуар»[243] Корнилова{195}), прибыл на Дальний Восток, выдавая себя за близкого человека покойному Корнилову и представительствуя от белых армий Юга России.
«Кулик кулика видит издалека» — притянула к нему внимание атамана пестрая репутация… и он, Завойко, попадает в «случай» у Семенова…
Экстренность созыва Народного собрания была вызвана следующим немаловажным обстоятельством: в конце июля из Читы в Приморье была отправлена делегация в составе г[осподи]на Таскина и генерала-«спиртовоза» (попросту, спекулянта и бездельника, проныры) Хрещатицкого{196} для переговоров с левым правительством, нечто вроде полубольшевицкого Политического центра, поднимавшего в свое время знамя восстания по всему пути нашего движения через Сибирь.
Делегация была организована и выслана по мысли японцев, но против желания армии, особенно каппелевцев, у которых была свежа еще память о работе Политического центра, катастрофически передававшего власть большевикам. Атаман всецело поддерживал японское мнение…
На этой почве между атаманом и командующим армией генералом Лохвицким происходит целый ряд недоразумений, в результате чего Лохвицкий покидает свой пост и передает командование старшему из корпусных командиров, генералу Вержбицкому{197}. Наконец-то эта персона появляется на видном посту.
Председатель Приморского правительства Пумпянский{198} добивается соглашения, условия которого настолько были возмутительны, что Владивосток это соглашение не утверждает, и оно повисло в воздухе…
Отрицательно отнеслись к этому соглашению и верхи армии Семенова.
24 авг[уста] было заключено это соглашение, а 25 авг[уста] по этому случаю был издан Семеновым особый меморандум, названный в быту «пьяный манифест»…
Авторами манифеста называли самого Семенова, Сыробоярского и примостившегося к верхушке власти генерала Вержбицкого…
Последний, надо полагать, в своих каких-то, скрываемых до поры до времени, видах, как бы нарочно с целью скомпрометировать и атамана, и его тогдашнее окружение, близко принял к сердцу не только идею соглашательства с приморскими полубольшевиками, но и участвует в составлении манифеста, прибавленное которому определение («пьяный») само за себя говорит…
Наиболее энергично протестует против соглашения ген[ерал] Лохвицкий, но, по совету Вержбицкого, атаман даже не допускает Лохвицкого стать своей ногой на территорию Забайкалья. Вероятно, Вержбицкий считал Лохвицкого все же серьезным себе конкурентом,
