что пошел в некотором роде на предательство своего вчерашнего начальника и соратника по колчаковскому фронту…
На свободе и без конкурентов сколько-нибудь заметных генерал Вержбицкий понемногу забирает власть в свои руки и стремится овладеть авторитетом не только атамана, но и Народного собрания…
Во всяком случае, он, Вержбицкий, в сравнительно короткое время из-за кулис начинает двигать марионетками атамана, и не хуже, чем сам атаман. Вот, в силу накопившегося горючего материала, а также в силу неутверждения соглашения, атаман и решает прибегнуть к санкции Народного собрания… и собирает его в столь неурочное время…
Пользуясь политическими несогласиями, вернее, получившимся разнобоем, большевики начинают перегруппировку своих сил: из района Верхнеудинска 30-я советская дивизия медленно передвигается в обход Читы с севера на Амур.
Командование Читы усиливает гарнизон последней за счет частей, расположенных в тылах и по ж[елезной] д[ороге].
Ввиду отлета атамана из Читы, фактическим хозяином положения является начальник арьергарда, командир «уфимцев» Бангерский, но Вержбицкий не может допустить чьего-либо постороннего влияния и прилетает в Читу, которая должна на днях стать ареной последнего акта белой борьбы… Вся власть фактически и неминуемо сосредотачивается в руках умненького генерала Вержбицкого: он медленно, «тихой сапой» обрывает последние струны последнего созвучия между армией и атаманом…
Армия, всегда симпатично относящаяся к Вержбицкому как своему человеку — каппелевцу, еще и при генерале Лохвицком лишь номинально переносила его возглавление, а фактически распоряжался всем на фронте Вержбицкий.
Так, за короткий промежуток времени генерал Вержбицкий вырастает в большую фигуру. Последним его ходом, больно ударившим по авторитету Семенова, был знаменитый «пьяный манифест».
В Народном собрании образуется, не без участия Вержбицкого, сильная оппозиция, и борьба переносится из стен Народного собрания на улицу…
Октябрь месяц
Атаман всеми силами старается сохранить за собой прежнее влияние. Чтобы противопоставить что-то непослушному Народному собранию, созывается вновь казачий съезд, но военное положение уже не дало атаману той отсрочки, которая одна могла бы еще дать ему выигрыш.
Командующий советскими войсками в Верхнеудинске товарищ Эйхе{199} сосредоточил значительные силы и, пренебрегая всякими «буферными» соглашениями, пошел на Читу. В его распоряжении кроме двух советских регулярных дивизий теперь были еще две дивизии местного формирования. Всего около 16 тысяч штыков и 3 тысяч сабель.
На Нерчинском фронте большевики также повели себя энергично и, по приказу того же Эйхе, сформировали в районе Амурской области две дивизии, усиленные партизанскими отрядами, — всего в этом кулаке было около 8–10 тысяч штыков при 5 тысячах сабель.
Между 18–19 октября была захвачена станция Карымская, и гарнизону Читы пришлось с большими лишениями пробиваться на восток: последние части (арьергард Бангерского) вышли через Акшу на Онон только в начале ноября…
Во всех неудачах был обвинен атаман, по настоянию которого так долго задержались в Чите. Среди войск началось брожение, и каппелевцы отказались повиноваться оперативным распоряжениям штаба атамана, где в то время хозяйничал генерал Сукин в должности начальника штаба атамана. Генерал Сукин был оренбургский казак и, как таковой, наравне с атаманом не пользовался доверием каппелевцев.
Атаману после этого ничего не оставалось, как тайно и вторично удрать от своей армии, что он и не замедлил сделать, поместив свою особу в японский эшелон и уехав на станцию Гродеково…
Армия под командой Вержбицкого должна была в двадцатых числах ноября перейти границу и отдаться на милость китайских местных властей.
Еще ранее, в предвидении подобного исхода, было условлено, что военные части белых формирований должны будут, во избежание конфликта с Советами, сдать оружие и переехать через территорию Восточно-Китайской железной дороги на станцию Раздольное и Никольск-Уссурийский. По переезде вновь, за Харбином, границы оружие возвращается обратно.
Всего в рядах бойцов было к этому времени около 25 тысяч при 10 тысячах конского состава. Счет произведен был очень приблизительно и в указанное число были присчитаны семьи наших воинов.
Атаман, неизвестно в каких видах, поторопился отдать приказ о расформировании армии с подчинением остатков генералу Савельеву{200}.
Этому приказу каппелевцы не подчинились и тем самым окончательно отделились от атамана: раскол, давно фактически существовавший между семеновцами и каппелевцами, получил теперь свое жизненное оправдание: за чертой Харбина стояли теперь один против другого два белых войска: в Гродеково — семеновцы, а на Раздольном — каппелевцы…
Так, в сущности, бесславно закончился 1920 год для наших каппелевцев в Забайкалье: они принуждены были принять то решение, которое само напрашивалось в первые же дни по приходе в Читу, когда выяснилось, что совместная работа с атаманом Семеновым не налаживается…
Но в то время этот исход из Забайкалья прошел бы в более благоприятных условиях, а не под давлением обстановки, которая совершенно не способствовала подобной операции…
Совершенно непроизводительно, потеряв более полугода, каппелевцы понесли значительный моральный ущерб своего имени: здесь, в Приморье, вряд ли были в состоянии разбираться, где кончается семеновец и начинается каппелевец… От прежних идеалов не осталось и следа, а во главе стал такой начальник, в лице генерала Вержбицкого, который отнюдь не мог ни своим авторитетом, ни своей моральной интуицией влиять благотворно: разрушение организма продолжалось ускоренным темпом; частично каппелевцы начали оседать на теплых местах, ища применения своим личным талантам не на военном поприще. Среди них было много хороших специалистов по самым разнообразным техническим работам, и этот элемент быстро нашел себе применение на ж[елезной] д[ороге] и в других предприятиях промышленного характера. В армии остались больше «некудышники», с нравами и повадками настоящих «швейцарцев»: они начали искать усердно, кто их наймет. Искать работы в этой области долго не приходилось: в Приморье было неспокойно. Здесь так же, как ранее в Забайкалье, царствовали японцы, которые нисколько не изменили ни приемов своей работы, ни навыков в обращении с «союзниками» из белых формирований: за спиной этих несчастных «бездомников», которых они так же, как некогда на берегах Байкала, встретили приветливо и вновь величали героями, за их спиной японцы, не стесняясь, вели переговоры с полубольшевицкими образованиями во Владивостоке. Ни для кого не было секретом, что те же японцы вновь ведут интригу вокруг личности атамана, и тот сильно рассчитывает при содействии своих испытанных друзей воссесть на очередной вакантный престол…
Однако здесь обстановка была сложнее забайкальской, и японцы долго раздумывали и примеряли, как им поступить, чтобы не просчитаться.
Узел политических настроений в Приморье был весьма запутан. Так как японцы, по крайней мере, те руководящие их круги, что находились в Приморье, были сами в большом затруднении, не встречая поддержки своей политике ни в центре метрополии, ни от своих союзников — великих держав, — то
