существует множество свидетельств участников[129]. Однако дневник генерала Щепихина среди них, несомненно, одно из наиболее ценных и подробных. Щепихин был высокопоставленным, осведомленным участником тех событий и одним из организаторов похода. При этом он обладал критическим взглядом и оставил после себя свидетельство первостепенной важности о заключительном периоде истории Белого движения на Востоке России в конце 1919 — начале 1920 г. Тем более что этот период ввиду самой обстановки отступления и утраты многих архивов практически не документирован.
Автор дневника находился в постоянном контакте с главнокомандующим отступавшими войсками генералом В. О. Каппелем, с командующим 2-й армией генералом С. Н. Войцеховским и многими другими начальниками. Щепихин лично или от сослуживцев знал о событиях истории отступления разбитых колчаковских армий и описал ключевые моменты похода. Все это делает дневник чрезвычайно информативным историческим источником.
В дневнике ярко изложен драматичный эпизод пересадки из эшелонов на сани при невозможности армии пробиться через Красноярск. Затем полный тяжелых испытаний путь по ледяной сибирской тайге. Описание похода автор дневника сопровождал мастерскими зарисовками сибирской природы и крестьянского быта, по своим художественным качествам не уступающими текстам русской классической литературы.
Подробнейшим образом со слов очевидцев Щепихин описал расстрел генералом С. Н. Войцеховским генерала П. П. Гривина за неисполнение приказа 22 ноября 1919 г. Много внимания Щепихин уделил враждебному по отношению к белым поведению их союзников — иностранных представителей и вооруженных формирований, зависимости белых от них.
Щепихин приводит интереснейшие бытовые зарисовки похода. Например, поразительна сцена перебранки между наступавшими красными и отступавшими белыми: «„Ну, вы, ‘колчаки’… Поторапливайтесь — холодно ведь: очищайте нам избы.“ А какой-нибудь задира прибавляет бойко: „Эй вы, колчаки, поставьте там самоварчик к нашему приходу.“ „Колчаки“ тоже не оставались в долгу, и перебранка затягивалась, и время для обеих сторон проходило незаметно, а главное, мирно и бескровно»[130].
Тяжелейшее впечатление оставляют свидетельства о подвижных госпиталях колчаковских войск в эшелонах, на вагонных площадках которых из-за невозможности погребения складировались штабелями трупы умерших. Эти подвижные кладбища ехали с отступавшей армией от Иртыша до Оби.
Интересны наблюдения Щепихина за поведением крестьян, раздевавших и грабивших покойников в отступавших эшелонах. Генерал писал о своем разочаровании в простом русском мужике. Но, думается, у крестьян были свои причины для такого малопочтенного занятия, связанные с их тяжелым материальным положением и особенностями быта в суровых сибирских условиях.
Ценны размышления автора о природе и особенностях Гражданской войны, о специфике взаимоотношений и дисциплины в антибольшевистских формированиях. Например, белых нередко упрекают в отсутствии регулярности их формирований. Однако практик Гражданской войны генерал Щепихин, прошедший ее с 1918 по 1920 г., считал иначе. По его оценке, регулярные порядки в армии при сложившейся обстановке ввести было невозможно, а ликвидация добровольческих формирований лишила бы белых их идейного и активного ядра.
В период отступления Щепихину довелось пережить немало драматических событий. Среди них и попытка ареста в Новониколаевске штаба 2-й армии мятежными частями полковника Ивакина, предотвращенная при помощи польских войск. По мнению Щепихина, за руководителем мятежа стоял генерал А. Н. Пепеляев.
Красной нитью через произведения Щепихина проходит антибольшевизм автора. Идейная убежденность не помешала генералу чрезвычайно ярко обрисовать набиравший обороты процесс развала колчаковского фронта, показать особенности работы штабов в кризисных условиях, бессилие генералитета что-либо изменить, обстановку интриг и шкурничества, сопровождавшую отступление.
Некоторые особенности текста вызывают вопросы. В частности, слишком объемные записи для дневника участника отступления, к тому же находившегося на ответственном посту. У Щепихина не должно было хватать времени на такие подробные записи. Вызывает вопросы и избыточная аналитичность дневника, сопряженная с послезнанием. Так, в записи от 22 ноября 1919 г. о расстреле генерала П. П. Гривина Щепихин прямо пишет: «Тогда этот выстрел нам казался необходимостью». Такая проговорка свидетельствует о наличии значительного временного разрыва между расстрелом Гривина и такой записью. Рассуждал автор, хотя и в виде предположений, и о грядущей измене белым чехословацких войск, а также о том, что генерал Каппель уже был тяжело болен, но это еще не было заметно для окружающих. Очевидно и послезнание при описании последней встречи Щепихина с умиравшим Каппелем. О том, что дневник, по-видимому, позднее редактировался и дополнялся автором с целью создать связный текст мемуарного характера, свидетельствует и анонсирование в конце дневника следующей части воспоминаний. Немыслима для поденных записей и путаница в датах (при машинописном наборе дневника Щепихин вычеркнул ряд ошибочных датировок). Также генерал подвергал текст литературной правке. Наконец, двойственно и само название работы. В начале Щепихин озаглавил ее «Сибирский Ледяной поход белых армий в 1919–20 гг.», а после содержания следовало иное название — «Дневник генерала русской службы С. А. Щепихина — бывшего начальника штаба войск белых армий в период Ледяного похода через Сибирь». При ссылках на это произведение мы указываем оба заголовка.
Так или иначе, из других свидетельств Щепихина известно, что дневник в Гражданскую войну он вел. Кроме того, без дневника немыслимо вспомнить многие приводимые автором детали происходившего, включая имена второстепенных очевидцев. Некоторый ответ на особенности текстов Щепихина дают условия, на которых приобретались рукописи русских эмигрантов. При назначении гонорара учитывалась не только ценность материала, но и его объем. Таким образом, авторы, заинтересованные в получении большего гонорара, а Щепихин в эмиграции находился в крайне стесненных материальных условиях, старались присылать и более подробные рукописи. Отсюда и порой избыточная детализация работ Щепихина, и возможное дополнение дневниковых записей последующими размышлениями.
Окрыленный успехом продажи дневника, в апреле 1933 г. Щепихин начал новые переговоры с американцами о продаже другой своей рукописи «Каппелевцы в Чите или японская интервенция». 18 апреля 1933 г. он написал представителю военной библиотеки Гувера Фишеру: «Если мой труд Вам подойдет, то прошу оценку к нему применить прежнюю, как и за предыдущую часть моего дневника „Сибирский поход“»[131]. Далее следовало пожелание не затягивать сделку, так как переписка могла потребовать до полутора месяцев.
Архив высоко оценил этот материал. Оценщик архива, по-видимому, сам Фишер, составил краткую записку на этот счет: «Я думаю, что эта рукопись Щепихина несомненно заслуживает приобретения. Она занимает очень необходимое место в материалах по Сибири и Дальнему Востоку как лучший и наиболее детальный из любых отчетов, которые я видел о правлении [атамана] Семенова, причинах его несогласия с каппелевцами и влиянии всего этого на последующие события, а также о японской оккупации в Забайкалье, их (японцев. — А. Г.) отношениях с Семеновым, внутренних источниках всех этих факторов. Это абсолютно первоклассный отчет, поскольку Щ[епихин] был начальником штаба [генерала] Войцеховского, командующего каппелевцев, и в этом качестве участвовал в переговорах и находился в постоянном контакте с Семеновым и его делами, когда каппелевцы пришли в Читу после их Ледяного
