мелькают, словно кадры кинопленки. Беглый текст Кузмина 1917–1924 гг. больше напоминает записную книжку, в которую писатель небрежно, понятным лишь ему одному образом, заносит список событий и встреченных лиц. Бóльшая часть имен и фамилий дана в сокращенном виде, что осложняет идентификацию людей; события описываются скупо (а важные исторические порой и вовсе опущены); оценки и личное отношение Кузмина поданы косвенно, через специфические фразы или слова. Кроме того, из Дневника исчезает любая связь с творчеством писателя: он редко фиксирует свои замыслы или работу над произведениями, сводя все к краткому «Писал». Обстоятельства Дневника тех лет – переменчивый быт рубежа 1910–1920-х гг. с его лишениями, бедностью, быстрой сменой реалий и нравов, слухами и сиюминутными потребностями.
Все это влияет не только на восприятие текста, но и на работу комментатора. Нередко последний вынужден отступить, признав свое поражение перед герметичностью кузминского текста, перенасыщенного именами и событиями, которые были понятны автору, но которые он даже не пытался сделать хотя бы немного понятными потенциальному читателю. Как отмечали первые публикаторы, «чтобы верно проникнуть в его [Дневника] суть, надо обладать определенным ключом или ключами, ибо далеко не на все интересующие читателя вопросы текст отвечает прямо и недвусмысленно. Скорее наоборот: довольно часто попадаются непонятные, зияющие провалы. <…> Порой приходится лишь догадываться о том, что Кузмин в том или ином случае имеет в виду, и далеко не всегда эти моменты поддаются точному комментированию» [12].
Поэтому перед комментаторами встала невероятно сложная и беспрецедентная задача: нужно было связать текст Дневника с эпохой, погрузив в тот контекст, от которого сам автор, вероятно, хотел дистанцироваться, но который тем не менее был для него органичной средой. Если прибавить сюда скудость дошедших до нас документов о жизни и творчестве Кузмина, особенно периода 1917–1919 гг., большие лакуны в сохранившихся подшивках газет и журналов тех лет, стремительную смену культурного ландшафта – порой столь быструю, что она отразилась в записях Кузмина, но ей не нашлось места в истории петербургского быта тех лет, – то не покажется невероятным, что 250-страничный комментарий потребовал напряжения сил, мастерства и воображения многих замечательных филологов.
Но значит ли это, что текст Дневника представляет интерес только для исследователей истории общества и литературного быта первых пореволюционных лет? Разумеется, нет. Новый Дневник сохраняет характерные приметы кузминского стиля: изящество, лаконизм, гибкость фразы, особое сочетание высокой и низкой лексики. Кузмин, как никто другой, смог передать характерный ритм пореволюционного времени – порой размеренный, даже монотонный, а порой драматично надрывный. Дневник затягивает читателя в воронку дел давно прошедшей эпохи; он умеет заинтересовать, отвлечь от событий XXI века случаями и слухами века ХХ. В Дневнике Кузмин подтверждает статус одного из самых талантливых прозаиков своего времени, способного видеть поэзию повседневности и приоткрывать красоту рутины.
Очевидная продуманность Дневника позволяет предположить, что изменение способа его ведения, пришедшееся на середину 1910-х гг., было тактическим шагом Кузмина. Тщательность, с которой он многие годы вел поденные записи, говорит о важности для него этого текста (или практики его ведения). Можно было бы посчитать произошедшие изменения лишь прихотью автора, если бы не одно обстоятельство: постоянное (и в итоге осуществившееся) желание Кузмина продать Дневник для публикации. Мысли о продаже посещали Кузмина с 1918 г.: в январе этого года он вел переговоры с коллекционером М. А. Ростовцевым, в мае – с библиофилом С. А. Мухиным; в марте 1919 г. он планировал продать Дневник издателю З. И. Гржебину. Эти попытки оказались неудачными. В 1921 г. Кузмин продал Дневник издательству «Петрополис», однако публикация не состоялась. Финальная, успешная, попытка относится к 1933 г., когда Кузмин передал в Государственный литературный музей свой архив, включающий и тома Дневника [13].
Продажа для публикации вскрывает очевидное противоречие: если автор предполагал возможное отчуждение Дневника, то почему он не стремился сделать текст если не интересным, то хотя бы минимально понятным потенциальному читателю? Более того, перспектива публикации не изменила способа ведения записей: Дневник 1921 г. (создаваемый уже после запланированной продажи в 1920 г.) – столь же темный текст, как Дневник более ранних лет. Кузмин не видел необходимости менять способ записи в угоду читателю, потому что видел в Дневнике законченную художественную форму. Что это была за форма, мы постараемся прояснить ниже.
С момента начала известных нам записей (с 22 августа 1905 г.) Кузмин выстраивает специфические отношения между своими художественным и жизненным текстами, неразрывно связывая их друг с другом. Для раннего кузминского творчества (1906–1912) в целом характерно намеренное неразличение автора, лирического героя и персонажа [14]. Последнее особенно заметно в повести «Крылья» или в цикле «Александрийские песни», где Кузмин придает своим героям автобиографические черты (что в итоге привело автора «Александрийских песен» к похвале за глубокое проникновение в дух эпохи, а автора «Крыльев» – к поруганию и обвинению в порнографии) [15]. Слияние автора и героя стало на первых порах литературной стратегией Кузмина и принесло ему скандальную славу: к примеру, критиков возмутило, что в повести «Картонный домик» и цикле «Прерванная повесть» Кузмин изобразил реальную ситуацию, произошедшую с ним и его возлюбленным [16]. Дневник стал для Кузмина воплощением идеи «жизнетворчества», которую разделял круг «башни» Вяч. Иванова, куда Кузмин был вхож в первые годы своей литературной карьеры [17].
Однако уже в начале 1910-х гг. вектор творчества Кузмина резко изменился. Кузмин вышел из-под влияния Иванова и его жизнетворческой стратегии, что символически проявилось в смене места жительства: из комнаты в знаменитой «башне» он уезжает и, сменив несколько адресов, останаливается в квартире на Спасской улице (с 1923 г. и поныне – улице Рылеева), где проживет до конца своих дней. В середине 1910-х гг. меняются и творческие пристрастия Кузмина: он пишет заметно больше прозы, но место изысканных стилизаций в духе «Приключений Эме Лебефа» или «Подвигов великого Александра» постепенно заняли картинки из «повседневной жизни», похожие на газетные фельетоны (краткие рассказы вроде «Платонической Шарлотты», «Завтра будет хорошая погода», «Измены» и др. составили пять томов прозы). Тогда же началась в полной мере карьера Кузмина-критика. Этот период исследователями обыкновенно оценивается как упадок творчества автора, принесение им своего таланта в жертву быстрой славе и достатку; мы считаем, что это был целенаправленный отход от тяготившего автора жизнетворчества [18], выход из замкнутого символистского круга к широкому читателю, которого всегда желал Кузмин.
Если соотнести дневниковые записи Кузмина с его прозой, то можно отметить, что они претерпели сходные изменения: стиль стал лаконичнее и суше, сюжет – проще, а потенциальный читатель теперь – не утонченный посетитель «башни», а человек улицы – современник, рефлексирующий повседневный опыт. В эти годы Кузмин переосмыслил и свой подход к задачам писателя. С середины
