и включился в ряды отряда, совершенно ясно давая себе отчет в том, что это, в сущности, смертельная атака. Но другого выхода я для себя не видел. Скорее бы потухло сознание.
Мысленно простившись с родными, я надел на пилотку стальной шлем и вместе с отрядом пошел в смертельную атаку.
Едва ли только высокое чувство патриотизма или героизма говорило в нас и побудило образовать отряд. Мы не знали численности противника, не знали, где он находится, как укреплен, чем вооружен, какими огневыми средствами располагает. Да нас, в частности меня, не это занимало. На победу, по-моему, у нас не было абсолютно шансов. Мы были в огне. Организованного сопротивления с нашей стороны уже не было, и, конечно, не нашему малочисленному отряду изрядно измученных людей можно было рассчитывать на то, что удастся опрокинуть врага.
Лично у меня было самое сильное желание с честью умереть, умереть в бою, пусть неравном, даже бесперспективном, мучительные моральные переживания казались сильнее смерти. Правда, в результате всего пережитого за последние трое суток мысль была скорее туманной. Даже окружающее воспринималось не отчетливо, а как будто в густом тумане, но и этот туман вдруг прорезывал как бы огненными молниями сознание обреченности. Итак, я искал почетной смерти. И если всё же надел на голову стальной шлем, чтобы предохранить голову, то это подсказывалось внутренним инстинктом самосохранения от возможного мучительного ранения в голову.
Мы построились. Восемь рядов по шести человек в ряду. Раздалась команда:
– Вперёд! За Родину! За Сталина! Ура!
– Ура!
Наши голоса, ослабленные, глухие, нерешительные пугали нас самих. Не слышно было победных ноток. Не было мощи в нашем кличе.
– Ура!
Мы пробежали несколько шагов. Новая команда:
– Ложись! По поганым фашистам пли!
Мы открыли огонь из винтовок без прицела, по невидимому врагу, который тут же ответил нам пулеметной очередью. Застрекотали листья на деревьях и кустарниках, завизжали пули. Застонали от боли первые раненые в нашем отряде.
– Прекратить огонь!
Мы замолчали. Замолчал наш невидимый противник. На минуту воцарилось затишье. Но вот после короткой передышки раздается снова команда:
– Встать! Вперёд! За Родину! За Сталина! Ура!..
– Ура!
Мы побежали вперед, оставляя позади себя раненых и убитых.
– Ложись! Огонь!
Ещё более ожесточенно ответил противник на наш огонь.
Было очень жуткое и напряженное состояние. Через мою голову справа и слева летели пули пулеметной очереди противника. Они сеяли ранения и смерть.
Рядом со мной лежал и отстреливался молодой боец. Но вдруг он вздрогнул, выпустил винтовку и схватился за раненую ногу, зажимая уже смоченную кровью штанину.
Ранен товарищ справа, впереди. Я кричу задним товарищам:
– Берите прицел выше – своих перебьете.
А сам затих. Стрелять перестал, видя бесполезность этого. Достал пакет и стал перевязывать рану товарища. В то же время со страшным напряжением жду: вот-вот и меня ужалит пуля…
Странное было чувство. Всё тело, каждый его участок жил и трепетал в ожидании укуса пули, а внутри где-то, не в сознании, нет, а в организме жила, вернее теплилась какая-то согревающая стынущее сердце радость, что пока ты цел.
Между тем противник ввел в действие минометы. Поблизости от нас рвались мины. Они еще не ранили нас, но оглушали, контузили.
Еще раз мы поднялись и сделали еще одну перебежку. И еще раз залегали и стреляли, а когда поднялись и посчитали свои ряды, то оказалось, что нас осталось на ногах всего восемь человек. Я получил контузию правого уха. В голове шумело.
Расползались по кустикам раненые. И, глядя на них, нам стало понятно, что наше желание умереть, умереть, конечно, мгновенно, мгновенно потушить мысль, сознание, – нелепо, что мы лишь калечимся и положение становится еще более ужасным.
Наш командир опустил руки:
– Товарищи, прекратим нашу атаку. Расходитесь, кто куда. Простимся…
Опустив глаза, пожали руки друг другу, обнялись, распрощались и разошлись…
Одиночество
Смертельная атака обессилила. Снова надо было решать, что предпринять дальше. Во время атаки я потерял ориентировку и побрел наугад к опушке леса. Однако оттуда я не увидел Обухово, не увидел и площадки, на которой оставил санитаров.
Скоро во мне родилась здоровая мысль. Она влила в организм новые силы. Пробудила желание жить, и жить, во что бы то ни стало. Надо оказать помощь только что раненым, сделать им перевязку, облегчить по возможности страдания. Это мой долг.
У меня не осталось перевязки. Кроме одного-единственного индивидуального пакета. Да и не справиться мне одному с десятками раненых. Следовательно, надо подобрать в помощь себе несколько человек, а лучше всего найти санитарную часть. Но где её искать? Я не знал. Но одна мысль об оказании помощи раненым вернула меня к жизни, заставила приступить к исполнению своего воинского долга, присяги.
Блуждая по лесочку, я встретил одного военного товарища, который шёл пошатываясь.
– Что с вами, товарищ? – обратился я к нему.
– Сквозное пулевое ранение правого легкого.
– Кто вы? Где ранены?
– Я старший политрук. Невдалеке отсюда сейчас был бой.
– Товарищ старший политрук, разрешите я перевяжу вас. У меня есть один индивидуальный перевязочный пакет.
– Не надо… Я вот сяду тут под сосенку и умру спокойно… Оставь меня одного, дай сосредоточиться.
В это время я увидел в стороне, на опушке, грузовую машину и около нее несколько человек. Они что-то грузили на машину.
– Ждите здесь, товарищ старший политрук. Я добегу до машины и попрошу взять вас с собой.
– Думай лучше о себе, а мне ничего не надо.
Тем не менее, я быстро побежал к машине. Сказал, что со мной старший политрук, что я его сейчас приведу, пусть подождут. На мои слова никто не обратил внимания. А я побежал к раненому. Он сидел на земле. Поднял его и под руку повел к машине. Когда мы подходили уже к машине, я услышал звуки заводимого мотора. Крикнул:
– Подождите, товарищи! Возьмите раненого политрука.
А машина развернулась и ушла. Кто-то со смехом что-то нахальное крикнул мне. Это были мародёры.
– Вот видишь? – сказал мне политрук. Однако я не успокаивался.
– Товарищ старший политрук, не знаете ли, где тут есть какая-либо санитарная часть? Я пойду туда. Позову на помощь. Придём и окажем помощь вам и другим товарищам.
– Вон там, – указал раненый, – через полянку, в лесочке я где-то видел флажок с красным крестом. Но полянка минирована. Идти через нее опасно.
Грозившая опасность не остановила меня. Я должен выполнить свой воинский долг. И я пошел по поляне, признаюсь, с очень тревожным чувством. Велика была опасность напороться на мину.
Но кроме этого, фашисты вели непрекращающийся пулеметный обстрел местности,
