сам из последних сил побрел за подводой. Ехать не хотелось. На подводе можно совершенно расслабнуть, понизится самообладание.
От подводы я не отставал. Обухово приближалось. Мы втягивались в зону пулеметного обстрела деревни. По телу пробегала дрожь…
Впереди я видел только одну хату, черневшую темной точкой среди бушующего огня. Но на душе у меня было много легче. Незаметно затеплилась и росла пока еще смутная надежда на то, то я окажусь в санитарной части, что окончится моё гнетущее одиночество. К тому же надежда получить если и не кусок хлеба, то хотя бы кружку – ох, если бы ещё и холодной – воды придавала мне силы, и я уверенно шёл в Обухово, всё более втягиваясь в то же время в зону обстрела.
На окраине Обухово пулеметный огонь достиг такой силы, что я вынужден был залечь в попавшуюся по дороге воронку. Здесь также нашли себе место и здоровые, и раненые, и мертвецы. Мой спутник остановил подводу и залег под телегу. Вскоре я увидел, как он вздрогнул, выгнулся и остался лежать неподвижно на земле. Видимо, убит.
Над воронкой склоняла свои раскидистые кудри ива, прислонившаяся у плетня. Пули неумолчно стрекотали по листве, по сухим сучьям плетня.
Только что вдоль плетня пробирался боец, направляясь к нам, в воронку. Но его скосила пуля, и он тихо опустился на землю, как трудно усталый, и остался лежать неподвижно.
В уцелевшей хате
Наблюдая из воронки, я ясно теперь видел, что в Обухово действительно осталась целой только одна хата. Рядом с ней горел большой дом, против которого стояла догоравшая легковая машина, как и говорил мне генерал. Следовательно, уцелевшая хата и есть санитарная часть, желанный для меня приют, где я найду врача, санитаров, сестер, включусь в работу.
Чем больше я смотрел на эту, чудом уцелевшую хату, тем большее нетерпение овладевало мной. Скорее туда, к товарищам, помочь им и тем заглушить моральную бурю. И я под градом пуль покидаю воронку, забираю свои трофеи и иду в хату.
Подхожу. Хата небольшая. Крыта соломой, уже замшелой. Деревянное крылечко полуразрушено. Рядом с крылечком – кадушка с какой-то мутной зеленоватой жидкостью, вероятно, с крыши вода натекла. Возможно, была добавка и ещё каких-либо жидкостей… Но я так измучен жаждой, что несмотря на эту зелень, торопливо достаю кружку, зачерпываю жидкости, жадно беру в рот первый глоток и тут же с отвращением и тошнотой выплёвываю. Вода вонючая, гнилая, тошнотворная. Мне понадобилось еще долго потом отплёвываться. Спешу в хату.
В сенях раненые. Весь пол хаты занят ранеными. Лежат на соломе вплотную друг к другу. Первый ряд лежит головой перпендикулярно к уличной стенке, а у них в ногах, уже в беспорядке, кто как, лежат раненые, и так скученно, что негде ногу поставить, чтобы пройти. Кто в шинели. Кто в ватнике.
С ранеными врач лет 23-х. Обращаюсь к нему:
– Товарищ врач, примите меня, буду помогать вам.
– Очень рад. Я сбился с ног…
Познакомились. Прошу пить, хоть глоток воды – нет воды. Просят пить и раненые. Ведь после ранения особо острая жажда. Прошу перекусить кусочек хлеба. Нет ни крошки хлеба. Колодезь на улице через дорогу. На ногах только врач, а колодезь под обстрелом. Врач не решается выйти.
Беру котелок. Нахожу оборванный провод, привязываю, иду к колодцу.
Обстрел продолжается. На гребнях ближних холмов вижу фигуры фашистов в серо-зеленоватом обмундировании. Но жажда так мучительна, а вода так близка, что сознание смертельной опасности приглушается. Колодезь чем-то забит, но вода поблескивает. Опускаю котелок. Зачерпываю. Трясущимися руками поднимаю живительную влагу вверх. И вот она, холодная, колодезная вода. Пил с жадностью в несколько приёмов. Зачерпнул еще и понёс раненым.
Велика была их радость. Несколько раз приходилось мне возвращаться к колодцу, пока напоил всех раненых. Я получил от раненых такую благодарность, как будто я напоил их чудесной живой водой. Мне стало легко на душе. Но беда с врачом.
– Товарищ, – говорит он мне. – Я не в силах больше выносить этот ужас. Каждое мгновение в нашу хату может попасть снаряд. Измучился считать секунды жизни. Давайте вывесим на бумаге нарисованный фашистский знак, чтобы нас не трогали, чтобы спасти раненых.
Я наотрез отказался. Взял у врача лист белой бумаг, снял у раненого кровавую повязку, написал ею Красный Крест и вывесил его на стене хаты с той стороны, откуда вёлся сейчас огонь фашистов.
В маленькое окошечко видно было, как по деревне стлался едкий дым. Пахло гарью, горелым мясом. Виднелись безлистные обуглившиеся деревья, простирая вверх к небу свои голые черные сучья, точно взывая о мщении.
– Не могу, нет больше сил, – сказал подходя ко мне врач. – Теряю рассудок. Пойду сдамся в плен…
Он не хотел слушать меня, не простившись, не сказав больше ни слова, ушел в каком-то оцепенении, и я его больше не видел.
Раненые молили о помощи. Вот тут-то и пригодились мои трофеи. Я приступил к перевязке, в первую очередь более тяжело раненых. День кончался. Прекратился обстрел. Хата уцелела, но наши испытания только начинались.
Под окном немцы
Занятый перевязкой, я не заметил, как против нашей хаты, под её окном, остановился небольшой немецкий танк. Первыми заметили его раненые, и тут же среди них поднялся плач, паника. Они стали прощаться друг с другом, как будто с детства росли вместе и играли в мальчишеские игры.
– Что нам делать, – обратились ко мне десятки голосов.
Я строгим голосом приказал соблюдать тишину, а сам, кутаясь в ватничек с повязкой Красного Креста на рукаве, с пилоткой на голове торопливо вышел на крылечко. И тут даже небольшое знание немецкого языка очень облегчило моё положение. Вид у меня был, наверное, жалкий, изнуренный.
Едва я появился на крылечке, как на меня были нацелены дула автомата и двух пистолетов «парабеллум».
– Кто вы такой? – обратились ко мне немцы.
– Врач, – отвечаю.
– А что это за дом?
– Больница для тяжелораненых русских.
– Сколько их?
– Около пятидесяти.
– Оружие есть?
– Никакого.
А между тем, еще до этого визита, я предусмотрительно отобрал оружие и спрятал его под единственной в хате хозяйской кроватью. Там были и наганы.
Я пригласил незваных гостей пройти в хату, а раненым дал знать, чтобы они стонали. В сенях у нас лежал тяжело раненный в голову, психически ненормальный. Он дико кричал в предсмертных муках, стонал, командовал, пугал своим одним вытекшим, а другим безумным глазом.
А я очень усиленно тянул немцев внутрь хаты, как будто там ожидала их какая-то особая неожиданность. Высокие ростом, они должны
