специальной репортерки. Итак, в конце 1926 года Андре Вьоли уехала в СССР и провела там три месяца. В 1929 году она выпустила примечательную книгу «Одна в России» (Seule en Russie). За прошедшее с поездки Луизы Вайсс в 1921 год время страна заметно изменилась. Ленин умер три года назад, а Сталин еще не стал деспотичным властителем. Гражданская война, голод и эпидемия остались в прошлом. НЭП – новая экономическая политика, допускавшая мелкий частный капитализм для стимуляции экономики, – рассматривалась как средство восстановления. СССР вышел из изоляции, стал принимать иностранцев, а Франция имела там послов с 1924 года. Как заметила Андре Вьоли: «Кроме политических тюрем, я могла увидеть что хочу и как хочу».
В то время как журналисты-коммунисты со всего мира восхищались достижениями «родины социализма», Вьоли, хотя и считавшаяся сторонницей Французской коммунистической партии, заявила, что намерена просто «попытаться осмыслить советский опыт», как написала она в своей первой статье для Le Petit Parisien от 19 января 1927 года. Первым местом, которое она посетила в Москве, стала Красная площадь, где толпа проходила мимо забальзамированного тела Ленина. «Загадочному русскому народу, потерявшему и царя, и святых, – отмечала она, – подарили Ленина, сверхчеловека, спящего в гробу».
Она пересекла страну с севера на юг – от Балтики до Каспия, от Кавказа до Черного моря. Разумеется, власти устраивали для нее показательные визиты – в «образцовые фабрики» и «образцовые школы», – но Андре Вьоли не ограничивалась официальной программой. Ее интересовало не только то, что хотели показать. Во время поездки она встретилась с несколькими людьми, пожелавшими остаться неназванными. Именно они помогли ей увидеть иную сторону жизни в стране, далекую от светлого образа социализма в действии. Признавая, что народ не испытывает ностальгии по царскому режиму, Вьоли тем не менее приводит в своих материалах резкую критику в адрес новой власти и идеологии, которую она навязывает. Один из собеседников признался ей: «Наши дети ничего не знают. Какая путаница в их маленьких головах! Какая пропасть невежества, какое неравновесие в знаниях, какие предрассудки – перевернутые с ног на голову. Что с ними будет, когда им придется столкнуться с умами Запада? И что станет с нашей бедной страной?»
Но больше всего Андре Вьоли потрясла судьба детей. Едва приехав в Москву, она столкнулась с несколькими мальчишками на одной из улиц. Им было от восьми до двенадцати лет. Они бродили группами – босые, грязные, истощенные до костей, закутанные в лохмотья. «Кто они такие?» – спросила Вьоли у переводчика. «Это, к сожалению, наши беспризорники, – ответил тот. – Ужасная проблема, о которой вы еще не раз услышите. Таких у нас около трехсот тысяч». «Как? В раю пролетариата?» – не сдержала она возмущения. По возвращении она подвела жесткий итог: «Проблема беспризорных детей в Советской России напоминает недавнюю эпидемию бродячих собак в Константинополе. Только большевики, похоже, оказались еще менее чувствительны, чем младотурки».
Андре Вьоли приехала в Советскую Россию, чтобы своими глазами увидеть «самое поразительное событие нашего времени». Она была настроена скорее с любопытством и доброжелательством, чем с враждебностью. Но, как настоящий репортер, она сумела преодолеть личные чувства и дать оценку, в которой не было ни идеологических симпатий, ни предвзятости.
6
Под прикрытием
Январь 1890 года. На углу Маркет-стрит и Кирни, в самом центре Сан-Франциско, из трамвая вышла женщина. Спустя несколько мгновений она потеряла сознание и рухнула на землю. На ней была бедная одежда, а в пустой сумочке лежала лишь одна монета. Полицейские, проезжавшие мимо, остановились, грубо встряхнули ее, протащили по мостовой, усадили в фургон и спустя двадцать минут тряской дороги доставили в больницу. Для Сан-Франциско подобная сцена была не в диковинку. Но на этот раз женщиной оказалась Уинифред Бонфис – молодая журналистка San Francisco Examiner. Ради расследования о том, как оказывается неотложная помощь в городских больницах, она инсценировала приступ. Актерский опыт – по ее словам, «не особенно блестящий» – оказался как нельзя кстати: она даже заранее заметила кучу картонных коробок, смягчивших падение.
Последующее оказалось поразительно показательным. Когда Бонфис доставили в больницу, медперсонал, решив, что она находится под действием алкоголя или наркотиков, попытался вызвать у нее рвоту, заставляя выпить отвратительную смесь теплой воды с горчицей. Она отказывалась глотать, кричала, сопротивлялась. Тогда на помощь вызвали доктора Харрисона, главного врача больницы. Осмотрев пациентку, он поставил диагноз – «истерический припадок» – и с усмешкой бросил: «Дайте ей хорошую взбучку – и она примет лекарство!» В своем репортаже Бонфис писала: «<…> доктор схватил меня за шею обеими руками и сжал затылок большими пальцами. Я закричала от боли и ярости, изо всех сил оттолкнула его. Похоже, это его взбесило. Он вцепился мне в плечо с такой силой, что вывихнул его. <…> затем грубо швырнул меня обратно на койку и прорычал: “Если она поднимет шум, привяжите ее”».
Раскрыв свою подлинную личность и покинув больницу, через несколько дней Уинифред Бонфис опубликовала в San Francisco Examiner резонансную статью под заголовком «Позор города». Этот материал стал частью масштабного расследования, вскрывшего вопиющую некомпетентность отделения неотложной помощи и повседневную жестокость, особенно в обращении с женщинами. Без тени смущения доктор Харрисон даже дал объяснение журналистке: в случае истерики у пациентки он бы «посоветовал родителям как следует выпороть свою дочь». Спустя некоторое время его отстранили от должности, а город, потрясенный скандалом, принял меры и наконец организовал полноценную службу скорой помощи.
Так началась карьера Уинифред Бонфис, известной под псевдонимом Энни Лори. В этом имени – прямой поклон Нелли Блай: как и легендарная предшественница, Бонфис взяла в качестве псевдонима название популярной шотландской баллады. И, как она, выбрала путь журналистики под прикрытием – того самого stunt journalism[20], как называют его в США: журналистики с элементами трюка, живого репортажа, где личный опыт автора становится способом рассказать правду. Этот жанр, родившийся в Америке в конце XIX века, к 1920-м годам покорил Европу. И именно женщины стали в нем особенно заметны – в том числе во Франции.
Сестры Нелли Блай
Stunt journalism стал способом для женщин, которым был закрыт путь в «благородные» жанры журналистики – политику и международные отношения, – вырваться из рамок модных рубрик и страниц с разномастными мелочами. В лучшем случае им поручали социальные темы, интерпретируемые через призму «женской чувствительности». Чтобы избежать этой рутины, они стремились к настоящему репортажу – к расследованию на месте событий. Женщины хотели доказать, что способны работать не хуже мужчин: быть такими же смелыми, как их коллеги, брать темы под
