Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 135
братьям он несколько раз жаловался, что Воейкова, похоже, специально оттесняет его от Дириной, старается развести их подальше друг от друга, ведет себя так, что Дирина начинает чувствовать себя в тени, подавленной и «поставленной на место» и сама старается отойти подальше. Воейкова, к недоумению и возмущению Языкова, забирает у Дириной альбом с его новыми стихами и переписывает их все в свой альбом, хотя они ей совсем не предназначались… Лишь когда Воейкова отбывает, Дирина немного оживает.
Брату Александру, 27 августа 1825 года:
«Многое зависит от пустяков, как в мире нравственном, так и в литературе, особенно в моей, как уже выше объяснено; Дирины уезжают отсюда месяца на два во Псковскую губернию; следственно, я останусь вновь без пристанища для Музы, следственно – она будет самобытнее, способнее к произведению независимых произведений; уединение делает много хорошего, заставляя человека входить в самого себя, а мне ходить больше некуда. Мария ко мне благосклонее прежнего; это всегда так бывает, когда здесь нет Воейковой, всегда ее отстраняющей от моего воображения; она чрезвычайно обрадовалась, как чему-то нежданному, стихам (которые здесь прилагаются)…»
Тему, что надо дорожить своим уединением, Языков и дальше будет развивать: вплоть до размышлений, что семейная жизнь, наверно, не для него, – хотя, с другой стороны… Есть ли что-то драгоценнее семьи? Вон, наша семья, и какая была, и какая есть… Если бы создать такой семейный быт, какой наши родители создали нам в нашем детстве, то, может быть… А скорее, нет…
Так и просомневается, пока Дирина не устанет ждать от него вразумительных слов. Но что эти слова не произносятся в огромной степени благодаря Воейковой, тоже факт.
Суммируя, можно было бы опереться лишь на оставшиеся документы и свидетельства и представить ситуацию жестко и беспощадно, «по-вересаевски», со всей готовностью Вересаева выдвигать на первый план нелицеприятные факты и нелицеприятный взгляд на весь прочерк жизни той или иной исторической личности в целом. Приблизительно так:
Воейкова несомненно играла первую скрипку в семейном оркестре. То, что муж доверял ей редактировать большую часть своих изданий, то, что благодаря ее салону он (они) получал возможность захватывать в свои издания многое из самого лучшего, что в то время появлялось в русской литературе – это факты. Роль несчастной жертвы очень ей подходила, а в случае романа с Тургеневым мы имеем вообще классическую ситуацию: жена спит с начальником, понимая, что без этого мужа-чиновника – пьяницу, грубияна и лоботряса – выгонят с работы, и тогда семье придется совсем худо. Муж тоже это понимает, и внутренне даже согласен с этой ситуацией, но чувство унижения все равно его гложет и он срывает злость на жене. Никто не ожидает, что начальник сойдет с ума, и вместо того, чтобы все было шито-крыто, чинно-благородно, как принято в обществе, начнутся метания начальника, требования публичных объяснений и прочие несуразицы… Тут тем более следует принять позу несчастной жертвы – и на время отдалиться от всех, пока шум не поутихнет. Дерпт, где живут мать и сестра с семейством – самое подходящее место. Тем более, что через Дерпт пролегают основные пути-перекрестья поездок видных людей литературы, искусства и политики в Европу, прежде всего в Германию, которая в то время видится из России огромным храмом философии, эстетики и точных наук… Да еще жив Гете, паломничество к нему не иссякает. Значит, в Дерпте можно «перехватывать» всех нужных людей – и поддерживать выездной, так сказать, вариант салона. Тут и Языков очень пригодится…
Наверно, современные исследователи фрейдистского толка усмотрели бы в Воейковой и явный комплекс садо-мазо: насколько она позволяет унижать себя мужу, настолько она выворачивает наизнанку Тургенева – «вонзая в его сердце острый французский каблук», это определение Блока для романа с женщиной с «черной кровью» здесь очень уместно – вполне отчетливо измывается над ним; и вообще ее романы, платонические или лишенные платонизма, все время с каким-то вывертом: если поверить тем язвительным современникам, которые бухали намеки толще и прозрачней некуда, что ее дружба со слепым поэтом Козловым была не просто дружбой, восхищением его поэтическим даром с ее стороны и восхищением ее тонким вкусом и гармонией личности с его стороны, то вообще получается, что она все время искала чего-то все более «остренького», и то, что Козлов не мог видеть ее красоту, ее лишь вдохновляло; отсюда, скажут, и почти непристойные издевательства Воейкова над слепотой Козлова в «Доме сумасшедших»…
А Языкова тем легче привязать к себе, что он принимает все за чистую монету. Он уже знает, что есть чудо красоты, гармонии и вкуса, да еще и племянница Жуковского, «Светлана», и заранее готов влюбиться в нее, умозрительно себя подготавливает, потому что чувствует себя настолько же ущербным без способности до самозабвения, до самопожертвования любить Прекрасную Даму, насколько остро переживает свою непоэтическую внешность – почти колобка, курносого и голубоглазого.
Помню, как один из блестящих наших институтских профессоров (к сожалению, уже покинувший нас) в курсе лекций о средневековой литературе и культуре отдельно задержался на эпохе трубадуров – рыцарей культа Прекрасной Дамы.
Для того, чтобы объявить себя навечно влюбленным в ту или иную прекрасную даму, говорил он, рыцарю порой даже не нужно было ее видеть вживую, достаточно было ее миниатюрного портрета, а то и просто слуха о том, что та или иная дама славится красотой, умом и грацией. И он повязывал себе на шлем символы прекрасной дамы и все подвиги посвящал ей. Что совершенно не мешало ему насиловать женщин покоренных городов или шляться по публичным домам, одно с другим не соотносилось, это были две разные жизни, никак не соприкасающиеся друг с другом.
И трубадуры, соответственно, могли воспевать прекрасных дам лишь по слухам – по заказу рыцарей или по собственному почину; и, создавая идеальные образы, сами шатались по кабакам, приворовывали, могли и грабежами и разбоем промышлять… Эстетический, литературный, умозрительный идеал не имел ничего общего с низкой и грязной повседневной жизнью, и никого это противоречие не смущало.
Вспомнилось, потому что слово «трубадур» не раз возникает у Языкова, и используется в негативном, почти ругательном смысле. (Например, в письме братьям 2 марта 1824 года: «Стихи льются, когда пишешь для понимающей прекрасной особы; я тоже пишу и для других красавиц, но оне редко меня понимают или совсем меня не понимают и всегда хвалят, между тем как я чувствую, что оне не чувствуют – и тогда я не трубадур, а
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 135
