и разрывы снарядов французской и английской артиллерий, это дает точное представление о расположении вражеских войск, что в театре часто бывает смазано. Но сцены боя некоторыми своими деталями не понравились мне. Когда вынесли носилки с ранеными воинами и поставили их на авансцене, я увидел — из четвертого ряда, но думаю, что это было видно в из двадцатого,— я увидел, как у одного из разбитого виска сочится густая кровь. Я содрогнулся. Но не от ужаса — от отвращении. Натуралистическая подробность сразу убила для меня поэзию театра.
В антракте нас снова пригласили в администраторский салон. Питер Холл и актеры интересовались нашим мнением.
Мы говорили обо всем, что нам понравилось, и особенно горячо — об актере Джоне Хоулме, игравшем Генриха V, поразившем нас удивительно естественной, предельно жизненной манерой игры. Все, что он делал на сцене, казалось, было не результатом упорной и напряженной репетиционной работы, а, говоря языком Станиславского, «рождалось здесь, сейчас, сию минуту».
Мы отметили также поразительное мастерство французских сцен, они были исполнены виртуозно. Актеры играли их на великолепном французском языке и доносили мысль своих диалогов и монологов даже до людей, этого языка не знавших.
Сказали о том, что сгусток крови на виске в значительной мере снижал эстетическое восприятие. Мы были корректны и не пытались лезть со своим уставом в чужой монастырь. Но, видимо, в этом «монастыре» подобный прием входил в расчеты и не был досадной случайностью. Кровь была не только на виске, нам показали окровавленными и руки, и ноги, и целые тела. Да ведь и у Питера Брука в его «Лире» крови тоже было немало. По молчаливой улыбке Питера Холла можно было понять, что он с нами не согласен и считает этот прием новаторским и необходимым.
Спектакль имел успех, особенно своей антивоенной направленностью. Эта мысль в нем была ярко подчеркнута. Может быть, и натуралистической кровью режиссер тоже лишний раз хотел вызвать отвращение к войне.
По окончании представления мы были приглашены на дружеский ужин в отель «Шекспир».
После трудного спектакля и волнений люди невольно уходят от серьезных предметов разговора и все время переключаются на более легкие темы. Слева от нашего стола в одиночестве сидела женщина весьма привлекательного вида. Она деловито наливала время от времени из маленького графинчика коньяк и пила его в ожидании ужина. Вдруг мы заметили, что она вынула диктофон и направила в нашу сторону микрофон. Это вмешательство в личную жизнь было и нетактично и неприятно. Мы своим видом дали ей это понять. Однако через некоторое время дама подошла ко мне и сказала, что расположилась так близко к нам потому, что хочет взять у нас интервью и по поводу только что виденного спектакля и по поводу наших близких гастролей во Франции. Она отрекомендовалась сотрудницей газеты «Фигаро» и назвала свое имя.
Я поблагодарил ее за внимание, но сказал, что ни я, ни мои коллеги не уполномочены давать официальные интервью и просим ее к нам в «Олдвич» на ближайший спектакль — там все ее вопросы будут разрешены. Она кивнула головой и бережно упаковала свою машину.
Вечер подходил к концу, и мы разошлись по номерам — «Отелло» и «Дездемона» отправились в свои покои, «Ромео» и «Джульетта» в свои, а Василий Марков прямо в «Весенний сад» — так назывался его номер.
Утром перед отъездом мы успели еще сбегать к дому, где родился Шекспир. Удивительно, как вспыхивают фантазия и внутренние видения, когда вот так непосредственно соприкасаешься с мемориальными местами, как жизнь умершего человека становится до мелочей конкретной. И мне захотелось, чтобы в этот солнечный день, по этим узким малоэтажным улицам старинного и такого романтичного городка ходили англичане, потомки Шекспира, чтобы ощутить непосредственную эстафету времени.
Интересно, что должны чувствовать сегодня — я имею в виду не эти, даже юбилейные дни, а вообще современность — потомки Шекспира. Какая это должна быть ответственность, если не только пользоваться его славой, но и стараться быть достойным ее.
Побывали мы и у дома, где Шекспир скончался, и у других мест, связанных с его именем в Стратфорде. Расстояния между ними такие короткие, а отрезки времени и заполнявшие их события грандиозны. Дом, где родился, школа, где учился, кладбище, где в церкви под алтарем погребен его прах,— в маленьком городе все рядом. Но как долог и труден был его путь от одного дома до другого.
Возвращаясь в Лондон, мы вглядывались в пригороды, в дороги старой Англии. Наша попутчица и в какой-то мере посредница между нами и английским миром, Ольга Франклин, показала нам стоящий на высоком холме старинный замок с зубцами, источенными временем,— замок Йорков. Он выглядел издалека пустым замшелым местом, но, оказывается, в нем и сегодня живет потомок рода Йорков, а вчера в музее мы вглядывались в глаза его предка, изображенного на одном из портретов. Это даже как-то экзотично звучит современные Йорки, разъезжающие в «кадиллаках», потомки тех самых, что скакали на конях и в хрониках Шекспира, и в реальной действительности. Для нас они почти музейные экспонаты. Интересно, как ощущают они сегодня свою причастность к истории и векам, как сочетают то и другое в современной жизни.
На Лимингтонском вокзале большое скопление народа — возвращаются в Лондон те, кто приезжал на спектакль или просто побывал в городе Шекспира. На вокзале нас знакомят с Майклом Шульманом (газета «Ивнинг стандард»).
— A-а, мы читали вчера вашу рецензию о «Кремлевских курантах». Вам спектакль не понравился. Ну что ж, мы уважаем чужое мнение.
Мы расположились в купе, хотя ехать было всего несколько часов. В пути разговоры на общие темы возникают очень легко, особенно когда у всех так много впечатлений. Заговорили о современном осмыслении классики. Что может нового сказать старая драматургия в наш космический век? Послевоенные годы, которые мы пережили стоически, да и англичане претерпели немало,— они не могли не заставить людей изменить установившиеся точки зрения на жизнь и искусство. Общечеловеческие страдания во второй мировой войне обострили зрение людей, и они многое увидели по-новому, по-новому сделали сопоставления и… обнаружили мудрость и истинность многих старых открытий человечества.
В результате всех этих рассуждений мы пришли к единому заключению, что наши восприятия сейчас лишены сантиментов и мы способны сурово и мужественно приниматься за суровые и мужественные дела и так же отражать их в искусстве. Установление этой общей точки зрения на большие проблемы было приятно, а частности можно и не принимать во внимание.
Я не упустил случая
