Гоголь - Иона Ризнич

и хозяйство все больше входило в разорение. Ее манера пускать деньги на ветер приводила Гоголя в отчаяние: «Не знаю и не могу постичь, какими средствами помочь нашим обстоятельствам хозяйственным, которым грозит совершенное разорение. Тем более оно изумительно, что имение наше во всяком отношении можно назвать хорошим. Мужики богаты; земли довольно; в год четыре ярмарки… Нужно же именно так распорядиться, чтобы при этом расстроить в такой степени. Не нужно позабыть, что еще не так давно в руках у маменьки были деньги, что при перезакладке имения года три тому назад она выиграла почти десять тысяч, которые, кажется, могли бы в руках даже неуча помочь и неурожаю и быть полезными на запас и на всякий будущий случай. Ничего не бывало: эти деньги канули, как в воду».

Все бы ничего, да только подошел к концу срок обучения девиц Гоголь-Яновских. Как ни прекрасна была жизнь в Италии, а Гоголю надо было возвращаться и забирать сестер из института. Возвращаться Николаю Васильевичу очень не хотелось, он даже признавался другу: «Ужасно грустно иметь семейство!..».

Матери своей о возвращении на родину он не сообщил и еще несколько месяцев письма к ней помечал заграничными городами и описывал, что якобы посетил Триест и Вену, хотя на самом деле давно уже находился в Москве у Погодина.

Жил Гоголь уединенно и старался ни с кем не общаться. Даже близких, как, например, Шевырева, Щепкина, посещал лишь изредка. А между тем московские друзья надеялись прочесть его новые произведения. Его навестили Аксаковы, и молодой Константин Аксаков задал писателю вполне естественный вопрос:

Что Вы нам привезли, Николай Васильевич?

Гоголь только буркнул в ответ:

– Ничего.

Друзья отмечали перемены в его характере – не в лучшую сторону. В частности, крайнюю нервозность Гоголя, который стал бояться новых знакомств и вздрагивал от малейшего шума. Он, ранее бывший учителем у многих детей, охотно с ними игравший, теперь с трудом переносил детское общество, его беспокоила подростковая шаловливость. Сторонился он и дам, женское кокетство пугало и смущало его.

Возможно, от перемены климата, а может, из-за усиливавшейся болезни, Гоголь все время мерз. Он явно испытывал проблемы с кровообращением, потому что мог согреться только при ходьбе. Особенно мерзли у него ноги, поэтому он надевал длинные и толстые шерстяные чулки, а если выходил на улицу, то теплые медвежьи сапоги. Но там, даже несмотря на многочисленные шарфы, он то и дело что-нибудь себе отмораживал, то ухо, то нос, то щеку… Находясь дома, Гоголь все время просил разжечь камин и ставил ноги на каминную решетку.

А главное – куда-то исчез его всегда отменный аппетит. Он ел мало, сидел за столом сгорбившись, не рассказывал анекдотов, а все больше молчал. Люди, мало с ним знакомые, находили его сердитым и капризным.

А потом и вовсе вышел конфуз: по настоянию Аксакова в Большом театре (директором которого был Загоскин) был дан «Ревизор». Друзья решили, что это будет приятным сюрпризом для автора.

Щепкин и все актеры, красуясь друг перед другом, старались отличиться перед автором. Театр был полон. Собрались все московские знаменитости. Публика смеялась и всячески выражала восторг, но рукоплескания не радовали Гоголя. Напротив, он проявлял все больше беспокойства.

По окончании третьего акта раздались громкие крики: «Автора! Автора!» Громче всех кричал и хлопал Константин Сергеевич Аксаков – большой поклонник Гоголя.

Гоголь сидел в ложе у своих друзей Чертковых. При этих неистовых криках он страшно смутился и принялся сползать со стула вниз, как бы желая спрятаться. Потом пригнулся к полу и почти ползком убрался из ложи. Старший Аксаков догнал его и убеждал вернуться, выйти если не на сцену, то хотя бы в директорскую ложу, но Гоголь не согласился и буквально убежал из театра. Пришлось объявить, что «автора нет в театре». Это огорчило не только зрителей, но и артистов, которые из кожи вон лезли. Все сочли, что Гоголь поступил неприлично, что он избалован и слишком уж важничает, что он возгордился… Приехав домой, Чертковы обнаружили Гоголя крепко спящим на диване.

«На другой день Гоголь одумался, написал извинительное письмо к Загоскину, прося его сделать письмо известным и публике, благодарил, извинялся и наклепал на себя небывалые обстоятельства». Он принялся сочинять, будто бы перед самым спектаклем получил крайне огорчительное письмо от матери и поэтому не мог принимать поздравления… Ложь вышла столь неумелой, что друзья отсоветовали посылать это письмо.

Чрезмерная, даже болезненная стеснительность Гоголя шла вразрез с интересами приютившего его Погодина. Издатель нуждался в рекламе, ему нужно было подогреть интерес публики к своему альманаху, поэтому он принялся устраивать званые обеды, на которых Гоголю приходилось бывать, пусть даже и через силу.

Лето выдалось теплым, и Погодин накрывал столы прямо в саду своего дома. Чтобы развлечь гостей, он развешивал на деревьях клетки с соловьями, и они заливались пением. Гостями на этих обедах были Аксаковы, Нащокин, Мельгунов, Щепкин и другие актеры, знаток литературы Шевырев, остроумец Бартенев, знаменитый гравер Иордан… Избранная публика! Погодин рассчитывал, что Гоголь станет «алмазом» в этой драгоценной оправе, но надежды его не оправдались. «Много претензий, манерности, что-то неестественное во всех приемах», – писал о Гоголе историк Тимофей Николаевич Грановский. Профессору вторил писатель, публицист Иван Иванович Панаев: «В его манере вести себя было что-то натянутое, искусственное, тяжело действовавшее на всех, которые смотрели на него не как на гения, а просто как на человека…»

9 мая 1840 года Погодин устроил в честь Гоголя именинный обед, на котором присутствовал Михаил Юрьевич Лермонтов. Обед был веселый и шумный, но Гоголь, хотя и старался казаться веселым, по-настоящему весел не был. После обеда все разбрелись по саду, маленькими кружками, и Лермонтов читал наизусть Гоголю и другим отрывок из поэмы “Мцыри” – бой мальчика с барсом.

Гоголь был очень заинтересован. На следующий день он встретился с Лермонтовым на вечере у Екатерины Александровны Свербеевой – хозяйки литературного салона. Лермонтов и Гоголь отошли от остальных гостей, уединились и очень долго беседовали – до двух часов ночи. О чем они говорили, точно неизвестно, но очевидно, что беседа увлекла обоих. Более они не встречались. Когда в августе 1841 года Гоголь получил известие о смерти Лермонтова, то долго и упорно не желал этому верить. В 1845 году Гоголь опубликовал статью[36], в которой рассуждал в том числе и о Лермонтове – «таланте первостепенном», отметив, однако, свойственное ему «раздирающее сердце равнодушие ко всему».

В то же время произошло заочное знакомство Гоголя с молодым Афанасием Фетом. Лично они не были представлены, но Погодин передал Гоголю «желтую тетрадь» со стихотворениями Фета, и тот возвратил ее со