болгарских коммунистов. Но сразу по приезде в Болгарию Брежнев потребовал, чтобы ему каждый день приносили сводки новостей из Москвы. Он нутром чувствовал, что Хрущёв замышлял в отношении членов Президиума из старшего поколения что-то нехорошее. Поэтому, когда пришло время возвращаться в Союз, Брежнев решил сделать промежуточную посадку в Киеве. Ему необходимо было ещё раз обо всём переговорить с Шелестом. «Я сказал, – вспоминал Шелест, – что в “дело” посвящено слишком много людей и промедление его решения чревато большими неприятностями ни в чём не повинных людей. Брежнев пытался что-то объяснить, но всё было довольно невнятно и даже “подозрительно”» (П. Шелест. Да не судимы будете. М., 2016. С. 224).
Но подтверждало ли это, что именно к Брежневу тогда окончательно перешла роль главного организатора смены в Кремле лидера? Нет. На тот момент претензии на лидерство имел как минимум ещё один человек: Николай Подгорный. Правда, Владимир Семичастный утверждал, что ничего подобного, будто бы изначально все недовольные Хрущёвым делали ставку исключительно на Брежнева. Уже в 1999 году он напомнил журналисту В. Ларину: «Вы забываете о партийной иерархии. Брежнев был вторым человеком в партии. И никакая другая кандидатура на роль лидера даже не обсуждалась. А жаль» (Власть. 1999. № 40. 12 октября).
В другой раз Семичастный подчеркнул: «Конкурировать с Брежневым не могли ни Суслов, ни Подгорный».
Однако Дмитрий Полянский рассказывал совсем другое. «Сначала склонялись в пользу Подгорного, – вспоминал он, – но он сам отвёл свою кандидатуру» («Правда». 1993. 18 марта). Велись по этому вопросу, по словам Полянского, разговоры и с Алексеем Косыгиным. Но и тот отказался от первой роли. И только после этого осталась лишь одна кандидатура – Брежнева. Повторю: это утверждал Полянский.
И кому верить? Как обстояли дела в реальности?
Сейчас нет никаких сомнений в том, что в конце сентября 1964 года в узких кругах на место Хрущёва обсуждались уже только две кандидатуры: Брежнева и Подгорного.
Шелепин, по сути, выпал из списка возможных лидеров ещё в августе. Он сам уже в начале 1990-х годов говорил давнему партаппаратчику Валерию Болдину, будто бы всю историю со смещением Хрущёва придумали Брежнев и Подгорный, а его всего лишь использовали. «Моя роль, – рассказывал Шелепин, – состояла в том, что Брежнев поручил мне принять участие в подготовке материалов к докладу». Доклад должен был осветить все ошибки и промахи Хрущёва во внутренней и внешней политике. Шелепин начал над ним работу во время отпуска в Железноводске. Ему тогда регулярно названивал Брежнев. Тому было важно узнать, как далеко Шелепин продвинулся. Но когда в сентябре Шелепин вернулся в Москву и первый вариант доклада показал Брежневу, тот только сморщился: всё оказалось очень и очень плохо. Поэтому вскоре к работе над материалами об ошибках Хрущёва был привлечён Полянский.
А дальше произошла серия утечек. О вынашиваемых недовольной Хрущёвым частью советского руководства планах стало известно родным и близким советского вождя. Какую-то информацию зятю Хрущёва – Аджубею передал секретарь ЦК КП Грузии по пропаганде Дэви Стуруа (его родной брат работал у Аджубея в газете «Известия»). Что-то сообщили доброжелатели жене Аджубея – Раде Никитичне, которая работала в редакции журнала «Наука и жизнь». Но больше всех сыну Хрущёва – Сергею наболтал охранник Николая Игнатова – Виктор Галюков.
Реакция Хрущёва оказалась странной. Он заявил, что Брежнев, Подгорный и Шелепин – совершенно разные люди, чтобы могли против него объединиться. Тем более в его планах было повышение статуса Шелепина. Видимо, Хрущёв забыл об уроках 1957 года, когда к старой гвардии, попытавшейся вернуть себе прежнее положение, присоединился его недавний фаворит Шепилов. Впрочем, нельзя было исключать и другой вариант: Хрущёв уже давно о многом догадывался, но по каким-то причинам решил больше не бороться за своё лидерство (или кто-то убедил его в том, что пришло время расставания с властью).
Правда, 28 сентября вождь незадолго до своего отъезда на юг, где собирался догулять отпуск, всё-таки вскользь намекнул Николаю Подгорному, что он кое-что уже прослышал про заговор. «Идут разговоры, – мельком бросил Хрущёв Подгорному, – что существует какая-то группа, которая хочет меня убрать, и вы к этой группе причастны».
Подгорный перепугался и ринулся к Брежневу. Как он потом рассказывал Шелесту, Брежнев якобы ещё больше струсил и даже предложил отложить все планы по смещению Хрущёва.
Удивлённый поведением Брежнева, Подгорный стал искать возможности наведать в Киеве первого секретаря ЦК КП Украины. «С Н.В. Подгорным, – вспоминал Шелест, – мы пришли к верному убеждению, что «промедление в этом деле смерти подобно», надо форсировать события, доводить вопрос до развязки, причём максимально для этого использовать время отсутствия в Москве Н.С. Хрущёва» (П. Шелест. Да не судимы будете. М., 2016. С. 231).
О страхах Брежнева позже писал и Егорычев. С его слов выходило, что Брежнев при встрече чуть ли не на грудь ему кинулся и стал плакаться. «Коля, – вспоминал тот разговор Егорычев, – Хрущёву всё известно. Нас всех расстреляют». Правда, есть большие сомнения: а не насочинял ли что-то Егорычев в отместку Брежневу за своё увольнение через три года после низвержения Хрущёва?
Тут возникает ещё один интересный вопрос. Если Брежнев, когда узнал о том, с каким настроением Хрущёв собирался покидать Москву, сразу стал праздновать труса, то почему тогда недовольные вождём члены Президиума ЦК не отодвинули его от руководства процессом по смене власти в Кремле и не поручили дальнейшую реализацию своих планов тому же Подгорному? Одну из версий в своих мемуарах выдвинул академик Георгий Арбатов. По его мнению, в той ситуации неопределённости, когда теоретически могли победить и несогласные с Хрущёвым, но и Хрущёв имел шансы уцелеть во власти, Брежнев более всех устраивал практически все элитные группы. А почему? Он представлялся самой сильной личностью? Да нет. «Л.И. Брежнев, – утверждал Арбатов, – рассматривался большинством людей в аппарате ЦК и вокруг как слабая, а многими – как временная фигура. Не исключаю, что именно поэтому на его кандидатуре в первые секретари ЦК и сошлись участники переворота» (Г. Арбатов. Человек системы. М., 2015. С. 166).
Судя по всему, Брежнев должен был проделать большую часть самой грязной работы, а потом уступить добытое место Подгорному или Шелепину. На это позже указывал и Шелест. Давая в конце 1980-х годов интервью главному редактору газеты «Аргументы и факты» Владиславу Старкову, он подчёркивал: «Считаю, что Брежнев как руководитель партии и государства был фигурой случайно, переходной, временной» (приведено в кн.: А. Аджубей. Те десять лет. М., 1989. С. 292). Осенью 1964 года Шелест не сомневался, что уже через год Брежнев будет заменён Подгорным.
Вернёмся к Хрущёву. На отдых он отбыл 1 октября. «На хозяйстве» по партийной линии им был оставлен Подгорный, по правительственной – Полянский. Но в Крыму вождь пробыл недолго. Его не устроила испортившаяся там погода. Поэтому вскоре он перебрался в Пицунду, где уже находился на отдыхе Микоян. И именно в Пицунде Хрущёв сделал ещё один непродуманный шаг: вечером 11 октября он неожиданно позвонил в Москву оставленному «на хозяйстве» по линии правительства Дмитрию Полянскому – видимо, в связи с готовившимся на ноябрь пленумом ЦК по сельскому хозяйству. Однако делового разговора не получилось. Хрущёв, накричав на собеседника, пообещал по возвращении в столицу всему Президиуму ЦК показать кузькину мать. Перепугавшийся Полянский тут же соединился по телефону с Подгорным и Брежневым (первый тогда с рабочей поездкой находился в Молдавии, а второй – в Берлине).
Кстати, а что Брежнев делал в Берлине? Он возглавлял нашу делегацию по случаю 15-летия ГДР. Во время празднеств его познакомили с гастролировавшими в Берлине певицей Галиной Вишневской и виолончелистом Мстиславом Ростроповичем. «Вечером 8 или 9 октября 1964 года в посольстве, – рассказывала в мемуарах Вишневская, – был обед, не в парадной, а в небольшой комнате и для очень узкого круга – кроме Брежнева, <посла> Абрасимова, Славы и меня, ещё, пожалуй, человек шесть. Весь вечер я сидела рядом с ним [с Брежневым. – В.О.], и он, как любезный кавалер, всячески старался развлечь меня, да и вообще был, что называется, в ударе. Хорошо одетый, черноволосый, нестарый мужчина – ему было тогда 57 лет, – энергичный и очень общительный, компанейский. Щеголял знанием стихов,
