1924 год)[55]:
Накамура. Ну, прошу критиковать рассказ Сато «Записи о бледной луне в окне вагона». Кто читал?
Сато (автор, смеется). Я внимательно прочел рассказ. Может быть, мне покритиковать? Ха-ха-ха!
Токуда. Эта вещь для женского журнала.
Сато. Вы хотите сказать, что вещь плоха?
Токуда. Да, знаете ли, не особенно хороша…
Сато. Говорите точнее.
Токуда. Пожалуй, вы не поработали над ней.
Кумэ. Но нельзя говорить, что она вульгарна по тону.
Токуда. Эта вещь принадлежит к числу таких, которые доступны домохозяйкам и гимназисткам. Нехорошее выражение «бледная луна».
Кумэ. Автор применяет старую сантиментальную манеру! Если бы не было начала и конца, – вещь выглядела бы скучной…
Оттуда же:
Накамура. Ну, следующим стоит рассказ «Лодырь» Сатоми.
Сато. Это, пожалуй, «Записи о луне в окне вагона» г-на Сатоми…
Накамура. Я считаю, что во всех новогодних вещах Сатоми не видно усердия.
Сатоми. Да, пожалуй.
Все хохочут.
Сатоми. Целиком согласен.
Накамура. Всё-таки нельзя же быть таким небрежным.
Сато. Давайте хорошенько обругаем Сатоми.
Тиба. Из вещей г-на Сатоми этот рассказ, действительно, принадлежит к числу отчаянно плохих. Ужасно неряшливо!
Токуда. Кумэ, а вы читали?
Кумэ. Я… как бы вам сказать…
Токуда. Если прочитаешь эту вещь, даже нельзя критиковать[56].
Из 31-го гаппьокая:
Рассказ Накадогава «Накануне» (Литературная летопись).
Накамура. Ну, как относительно вещи Накадогава?
Уно. По-моему, ловко написано.
Накамура. Очень правдиво, не правда ли? Гораздо правдивее, если сравнить с прежними вещами.
Уно. Да. Раньше он писал о людях с какой-то странной злостью или ревностью, но теперь этого нет. Вещь очень приятная.
Хироцу. Я не читал еще, но мой отец очень хвалит. Думаю почитать[57].
Из 40-го гаппьокая (№ 11 за 1926 год)
Этот гаппьокай был специально посвящен молодым авторам.
Рассказ Яги Тосаку «Проверка возлюбленной».
Кумэ. Ничего себе вещь. Мне понравилась.
Фудзимори. Этот Яги, кажется, был в числе десяти, попавших в число премированных на конкурсе газеты Дзидзи.
Кумэ. Вещь старовата по манере, но местами интересна.
Фудзимори. Кто-то сказал мне, что эта вещь похожа на произведения Уно. А ведь правда, есть сходство?
Кумэ. Да, пожалуй.
Кано. А бывают ли такие случаи, как описанный в рассказе, в действительности?
Кумэ. Я читал вещь с этим сомнением, но, прочитав, решил, что такие случаи бывают.
Кано. У меня сомнение осталось до конца. Может быть, это и входило в расчет автора. Я никак согласиться с ним не могу.
Уно. Мне нравится то, что вещь написана очень гладко.
Кано. До того места, где его окликают на трамвайной стоянке, еще можно соглашаться, но всё, что идет дальше – производит странное впечатление.
Уно. Вначале ведь есть оговорка, что это, мол, странная любовная история. Мне она странной не показалась…
Таката. Избитые выдумки… ничего интересного…
Кумэ. Я думал: почему сделана такая оговорка?
Уно (обращаясь к Кумэ). Ты что-то сегодня очень мягко критикуешь.
Кумэ. Да, пожалуй[58].
Профан может подумать, что участники гаппьокая – авторы этих непринужденных, дружески-интимных реплик за чашками зеленого чая попали впросак. Можно подумать, что г. Накамура, предательски собрав мэтров в кабинете ресторана, спровоцировал их на беседу, чтобы дать возможность своим репортерам увековечить безалаберную болтовню литературного генералитета.
Так может подумать только непосвященный. Накамура не думает прятать стенографов, специально приглашаемых из конторы Цукуда[59]; они сидят в углу залы в качестве кабукистских никтошек[60], и ведущие беседу знают, что стенограмма появится ровно через три недели на страницах журнала, делающего погоду в литературе.
Работают стенографы очень добросовестно, ни одно слово мэтров не пропускается мимо, небрежное, не всегда связное комнатное суесловие (писатели, как правило, ужасно косноязычны в разговорах и алогичны, как светские дамы) благоговейно записывается без всяких поправок.
Никтошки не ограничиваются фиксацией слов. Они протоколируют все жесты, движения и даже мимику преждеродившихся. Вот типичные ремарки из гаппьокайских отчетов:
(все присутствующие некоторое время молчат)
(закуривая папиросу)
(входит г. Уно)
(всё время улыбается про себя)
(крутит в руках номер журнала)
(подпирает щеки руками)
(сзади него вертится электрический веер)
(накрывая голову мокрым полотенцем)
Каждый гаппьокай представляет собой своеобразную пьесу, театральную импровизацию; читатели могут в любой гостиной за жаровней разыграть ее, вообразив себя мэтрами на час. Гаппьокай вполне заслуживают тщательного и почтительного протоколирования. Потому что на этих вечерах в ресторане «Кайракуэн» создаются репутации и раздаются патенты на славу.
Когда мэтры ругают друг друга, то это делается в шутливом, дружески-фамильярном тоне и эффект отрицательных оценок сходит на нет, нейтрализуясь улыбками. Мэтры не хотят затевать перебранку всерьез на глазах у всех, это противоречит Бунсидо, угрожает престижу корпорации мэтров.
Но хвалят они друг друга беспощадно, не скупясь на прилагательные в превосходной степени. Когда-то в Англии смеялись над последователями Россетти за «взаимное славословие». Между наивными прерафаэлитами и токийцами – несколько веков развития рекламной техники. Классический пример всемогущества гаппьокайских похвал – случай с пьесой мэтра Мусякодзи «Страсть»[61], имевший место до Великого землетрясения 1923 года. Приговоры гаппьокаев пересмотру не подлежат. Может быть, в тот вечер вместо зеленого чая мэтры выпили коктейль системы террамото (землетрясение), стенографы, жалко, не зафиксировали обстановку вечера, но факт остается фактом: большинство участников собрания объявили шедевром нудную, бездарную пьесу Мусякодзи. Один из арбитров даже заявил, что пьеса – «шедевр мировой литературы». Вскоре пьеса вышла отдельной книгой и в течение нескольких дней выдержала несколько десятков изданий. Театр передового режиссера Осаная[62] купил пьесу и с аншлагами проехался по всей стране, в кафе на Гиндзе стали говорить «наш О’Нейль», автор начал репетировать позу для монумента. Сейчас пьесу не помнят даже старожилы литературных кварталов.
Если для мэтров гаппьокай играет роль максимально действенной рекламы, то для начинающих он имеет такое же значение, как для обер-офицера орден Золотого ястреба[63]. Гаппьокай выполняет функцию контрольной заставы в клан мэтров. Левый критик Оя[64] сформулировал так: «Гаппьокаи журнала Синтьо – это заседания высшего совета мастеров, стоящего на страже интересов цеха литературы».
Козерийный метод гаппьокайской критики вскоре вызвал вереницу подражателей. Не только второстепенные литературные ежемесячники, но и политико-экономические и спортивные журналы завели свои гаппьокаи: журнал Кайдзо[65] стал приглашать министров,
