дипломатов и профессоров на стенографические файф-о-клоки для бесед на злободневные политические темы; спортивные журналы стали устраивать в конце сезона собеседования для критического анализа бейсбольных и футбольных команд. Собственным гаппьокаем обзавелся даже журнальчик
Детективный жанр[66] для критики сыщицких новелл.
Вскоре появляются новые формы гаппьокая: 1) диалогический гаппьокай, где выступают только два критика, и 2) цифровой, при котором участники, чтобы не утруждать себя высказываниями, дают оценку произведений по стобалльной системе, в анкетном порядке. Пример: отрывок из отчета о цифровом гаппьокае, проведенном журналом Диссонанс[67]. Критикуется пьеса Осанаи – «Ким»[68].
После гаппьокая журнала Синтьо молодому писателю надо пройти еще один обряд: банкет, устраиваемый в честь автора после выхода его первой книги в отдельном издании, «собрание по поводу вступления нового мэтра в состав цеха» (Критик Оя).
В одной из новелл покойного мэтра Кассаи[69], которого японские критики ставили рядом с Бальзаком, дается подробное описание техники устройства этих банкетов. Организационную часть обычно берет на себя издательство, снимает зал в ресторане, рассылает приглашения старшим мэтрам и журналистам, договаривается с фотографом. Издательства включают в договора с молодыми писателями пункт касательно этого банкета.
Получив аттестацию от гаппьокая, пройдя банкетную церемонию и получив заказы от редакций, новый мэтр садится за столик и начинает писать.
О чем?
Крах надежд
Дипломированная каста интеллигентов ждала в конце 80-х годов XIX века у университетских ворот, когда к ним придут с ключами от столицы и с просьбами занять руководящие посты.
Чтобы скрасить минуты ожидания, ученые литераторы пишут рассказы: на героико-романтические темы – о самоотверженном воине, совершающем сверхчеловеческие деяния; о юноше, отвергшем возлюбленную, чтобы посвятить себя целиком искусству; о вассале, жертвующем своим ребенком ради спасения повелителя; о необычайно мудром буддийском монахе-отшельнике и т. д. Каждый герой – уникум по части мудрости и сказочных доблестей. Не хотелось думать о будничных вещах.
Неожиданная развязка.
Вместо депутации правительство прислало повестку в канцелярию университета: требуется столько-то секретарей в ведомство почт и телеграфов, столько-то старших драгоманов в консульства, столько-то учителей английского языка в гимназии, столько-то врачей в лазарет для переселенцев на острове Хоккайдо. От торгово-промышленных компаний, акционерами которых состояли те же члены правительства, поступили заявки на несколько дюжин юрисконсультов, товароведов и инженеров.
Университетским интеллигентам-«европейцам» было предложено немедленно приняться за исполнение обязанностей спецов и занять места под начальством министров и директоров компаний – бывших самурайских обер-офицеров, мужланов, не могущих прочитать ни одной серьезной книги с латинскими буквами.
Удивление, возмущение, разочарование, обида, высокомерная гримаса и – подчинение. Пришлось убедиться, что хозяевами страны являются не они, а члены феодально-бюрократических кланов, сблокировавшиеся с ростовщиками и помещиками и вовсе не думающие пускать кого-нибудь к себе наверх.
Они – высшая квалифицированная прослойка интеллигенции – были поставлены в положение культурных иноземцев в своем отечестве.
Некоторые из них, чтобы деть куда-нибудь обиду, начинают по ночам спорить о кьому-сюги – нигилизме и читать Степняка. Дальше споров и любования русскими террористами дело не пошло. Настольный революционный пафос токьоских нигилистов изобразил крупнейший поэт-танкист начала XX века – Исикава Такубоку[70], Надсон-Есенин японской учащейся молодежи, автор стихотворения «После нескончаемых споров», две последних строфы которого таковы:
Здесь собрались одни только юноши.
Юноши, которые всегда создают новое в этом мире.
Мы знаем, что старики скоро умрут, что мы в конце концов победим.
Смотрите, как блестят наши глаза, как отчаянны наши споры,
Но никто из нас не стукнет по столу кулаком
И не крикнет: «V NAROD!»
О, уже трижды меняли свечи,
В чашках с питьем плавают трупики мошкары.
Молодые женщины еще сохраняют горячность,
Но в их глазах уже усталость от бесконечных споров,
И никто из нас не стукнет по столу кулаком
И не крикнет: «V NAROD!»
Большинство же спецовской интеллигенции, более целесообразно используя время, быстро примирилось с положением вещей, заняло позицию антиобщественных, пассивных отщепенцев, решило уйти вглубь себя – подальше от обидевшей их действительности. Исикава зафиксировал в следующих танках[71] политическое равнодушие и импотентеную меланхолию обиженных:
Говорят, что крестьяне отказались от сакэ[72].
От чего же дальше они откажутся,
Если туже станет судьба?
Как это ни странно, но сегодня
У меня вдруг навернулись слезы, когда ругал парламент,
Мне стало радостно от этого!
Пусть кто-нибудь
Пальнет в меня из револьвера!
Хочу умереть, как принц Ито![73]
Сто раз написал на песке
Иероглиф «Великий»
И вернулся домой,
Отложив самоубийство.
На песчаном берегу
Маленького острова на восточном океане
Я, совершенно мокрый от слез,
Играю с крабами.
Сокровенный абзац
Я хочу опубликовать свои рассуждения, рассеять ошибочные мнения сочинителей и, подготовив отныне реформу и прогресс искусства романа у нас, добиться того, чтобы наша повествовательная литература, превзойдя романы европейской земли, заблистала на вершинах искусства наряду с живописью, музыкой и поэзией.
Восемнадцатого года эры Мэйдзи,
в начале третьего месяца,
у южного окна Весеннего дома,
кистью водя, подписал – Странствующий.
Этим абзацем кончается предисловие к книге кандидата словесности Цубоути – «Сокровенная суть романа»[74]. Книга вышла в апреле 1885 года – через месяц после образования Сообщества друзей тушницы.
Сакральное название книги и высокопарный голос кандидата вполне оправданы. Кандидат Цубоути писал не просто какое-нибудь исследование по поэтике романа, какой-нибудь ученый трактат по прозе, – он писал декалог новой литературы: «Сокровенная суть романа» состояла из десяти глав, которые стали десятью заповедями литературы преждеродившихся. В учебниках истории новой литературы книга Цубоути почтительно именуется «колоколом на рассвете»[75].
Со всей силой кандидатского красноречия автор расправился с классической японо-китайской поэтикой, которая ставила на первый план метафорический стиль и фабульные ухищрения, доказал преимущества западной техники романа, техники описания.
Центральное место «Сокровенной сути романа» гласит:
Главное в романе – это описание человеческих чувств.
Описание быта и нравов должно идти на втором месте. Нужно докопаться до дна чувств и тщательно описать все потайные углы души. Вот в чем состоят обязанности романиста.
Через несколько лет была начата реализация этого абзаца. Последователи стали проводить этот абзац так безоговорочно,
