всего-навсего из двадцати четырех слов) – получает титул POWER – ранг великих, принц Ито – однолетка гончаровского Нарабаяси, едет отбирать корону у корейского императора-опиекурильщика, рудокопы в Асио-трест Фурукава режут провода, сжигают контору к чертовой матери, бомбы, полиция разбегается, рудокопов атакуют три роты такасакского пехотного полка, через два месяца 1200 углекопов в Бэсси-трест Сумитомо подпаливают здание правления, костер из бухгалтерских томов, командируют нескольких полицейских чинов к прадедам императора, вызывают мобилизацию 11-й пехотной дивизии, правительство генерала Кацура приступает к конфискации всех книг со словами
сякаи – «общество, социальный», запрещается даже научная книга «Социальная жизнь насекомых», хозяева пяти концернов посвящаются в бароны, заговор анархистов, аннексия Кореи, смерть Ито на платформе харбинского вокзала, обожествление императора Муцухито, самозаклание генерала Ноги, забастовка всех трамваев в Токио, кривая роста хлопчатобумажной продукции: 414 000 кип[91] в 1903 году – 1 517 000 кип в 1913 году; за тридевять земель начинается война, японская дивизия отправляется на Шаньдунский полуостров спасать Париж и Лондон, империя теряет за всю войну двести солдат убитыми, но увеличивает золотой запас в шесть с половиной раз, подвалы японского Госбанка набиваются до отказа европейским золотом, в Токьо открываются шесть новых кварталов любви, в 1917 году среди токийских разносчиков рыбы появляется мода носить золотые часы на руках, цена шелковых отрезов в универмаге Мацуя доходит до 1500 эн, офицеры-генштабисты начинают чертить карту Великой Континентальной Японии и мечтать об ухе из только что выловленных байкальских омулей.
А мэтры пишут, пишут, пишут —
о потайных углах души,
докапываются до дна чувств
и, наконец, доходят до сокровенной сути —
провозглашают эгобеллетристику.
Литература, очищенная от литературы
В поисках сокровенной сути искусства прозы мэтры в первые годы нашего столетия набрели на путь, который был объявлен магистралью. Магистраль была названа натурализмом, так как некоторые исходные положения были взяты у французов в обмен на гравюры Сяраку[92] и Хокусая, использованные импрессионистами.
Но очень скоро японский натурализм откололся от метрополии, создал свой флаг, свои законы, свой диалект. В литературные энциклопедии всего мира нужно непременно включить слово «натурализм японский», отделяя его от европейского, – между ними такое же расстояние, как от манифестов Маринетти до будетлянских «бобэоби пелись губы».
Историки новой японской литературы старательно перечисляют разные течения, появившиеся среди мэтров в течение последних двух десятилетий. Но хватит пальцев одной руки, чтобы перечислить эти произведения, сочиненные не по «японско-натуралистскому» методу. Еретики и зачинатели новых школок после нескольких публикаций либо уходили из «высокой литературы», либо становились лояльными в отношении магистрали[93].
А магистральная поэтика подняла лозунг: предельно правдивое, протокольное описание жизни. Во главу угла ставится доскональный аскетический протоколизм, репортаж переживаний, разговоров и жестов. Мэтры начинают вытравлять всякую литературность – эпитеты, сравнения, сюжет – из своих вещей. Эта же логика заставила позже парижских супрематистов расправиться с изображательством во имя «чистой живописи» без «литературы».
Появляется термин дзюн-бунгаку – «чистая литература», – вернее, очищенная от литературности. Мэтрам стало трудно называть свои вещи – бессюжетные протоколы – рассказами. Они начали употреблять весьма дипломатичный термин сосаку – произведение, помещаемое в отделе «чистой литературы». Никаких пометок: роман, повесть или новелла. Этими пометками снабжаются вещи западных авторов и «вульгарной» литературы. (Последовательность японских пуристов достойна уважения. Достоевского критики из клана мэтров «высокой литературы» квалифицировали как «великого романиста низкой литературы», Поль Моран идет с наклейкой, против которой, правда, можно не возражать: «женского массового беллетриста»[94], отрывки из пильняковского «О-Кэй’я» не были помещены в отделе сосаку, а рядом со статьей о мининделе Утида и статистическим очерком о проституции в Японии.)
Мэтр Сатоми откровенно озаглавил один из своих сосаку: «Повествование, из которого не получилось рассказа»[95]. Характерны такие заглавия: «Описание переживаний мужчины, брошенного женщиной» (Такэбаяси Мусоан)[96] или «Психологический пейзаж» (Макино)[97].
Чаще всего описывается один день или период жизни отдельного героя или его окружения. Регистрируются все недомогания персонажей, описывается всё вплоть до естественных отправлений, перечисляется родня со всеми именами, адресами, привычками, хотя все эти моменты никакой роли в ходе повествования не играют, потому что сюжета нет; случайные персонажи – прислуга, которая подала гостю сандалии или провела его в уборную, человек, встреченный мимоходом на улице, изображаются зачастую досконально; если герой и его жена сходили в магазин, то перечисляется, что они купили, по какой цене; разговоры за обеденным столом, на улице, в постели, бессвязная болтовня о пустяках, мысли про себя – всё приводится со стенографической правдивостью; пейзаж дается без эпитетов, название местности или улицы, топографические детали описываются так же деловито и лаконично, как обстановка действия в тексте пьесы.
Беру наудачу с книжной полки два сосаку: 1) Кодзима – «Физиология набухания»[98], описание жизни молодоженов, начиная с их переживаний в первые дни после свадьбы и кончая справкой о превентивных средствах (даже их стоимости); кончается сосаку тем, что героиня всё же беременеет – разговоры супругов, их огорчение. 2) Танидзаки Сэйдзи[99] – «Утренняя прогулка»[100]. В этом сосаку протоколируется утро одного мужчины – он, встав рано утром после болезни, ощущает голод и обходит несколько кварталов в поисках ресторана; с каждым кварталом у него связаны воспоминания о людях, живших здесь, о тех, что он встречал в этом районе, о разговорах с ними. Герой ходит до обеда и наконец садится в трамвай, чтобы закончить сосаку.
Вскоре мэтры решают окончательно освободиться от «литературы», перейти к наклеиванию кусков стекла, волос и кружев на полотна. Начали под маркой сосаку печатать подлинники писем своим женам, любовницам и знакомым (напр., прославленная вещь мэтра Тикамацу, вошедшая в «Библиотеку шедевров новой литературы» издательства Синтьо, «Письмо жене, с которой расстался»[101]), фрагменты дневников, интимные записи, описание поездок на курорт или в другие города по домашним делам – подлинные «жизненные документы». А от литературного «беспредметничества» было недалеко до того дня, когда мэтры постановили:
Предельно правдивым, лишенным минимальной дозы «литературы», «сочинительства», может быть только такое сосаку, в котором автор описывает только свою повседневную жизнь, свою семью, своих приятелей, свои дела с издательствами, свои переживания, неприятности, радости, ничего не примышляя, не утаивая.
Мэтры пришли к эгобеллетристике.
Снимаем кимоно
К эгобеллетризму пришли незаметно. Манифесты, терминология появились задним числом, после того как спохватились, что практика уже началась. К готовой крыше и верхним этажам постфактум приделали теоретический фундамент.
Вожаки взбираются на кафедру:
– Эгобеллетристика в истинном смысле этого слова является основой, фарватером, квинтэссенцией искусства прозы. Всё то, что не входит в эгобеллетристику, – вульгарная литература! (Кумэ Масао.)
