так рьяно, что сам Цубоути, написав только две повести, перестал водить кистью романиста и зарылся в Шекспира и японские легенды. Вождь не смог угнаться за последователями, которые, объявив себя «натуралистами», решили оставить позади себя европейских психографов.
Абзац лег магическим заклятием на всю литературу университетских мэтров. Литература превратилась в выставку психографических упражнений, психоаналитических протоколов, коллекцию опытов описания потайных углов микрокосма самих авторов и их близких знакомых.
Возникает понятие «высокой» литературы.
От абзаца Цубоути начинается черта, которая разделила японскую литературу на «высокую» и «низкую»[76].
«Высокая» – для отборных интеллигентов, которые должны читать литературные произведения с такой же серьезностью, с какой они читают при помощи словарей европейские книги по специальности. Они должны читать произведения «высокой литературы» для поддержания интеллигентского престижа, а не для поисков занимательности.
«Низкой литературой» (тэйкю-бунгаку) мэтры назвали ту литературу, которая, сохранив преемственность от сочинителей токугавской эпохи, становится выразительницей психоидеологии хозяев феодально-капиталистической монархии.
Авантюры странствующих самураев, поединки на мечах и пиках, вендетта, смерть за сюзерена, демонстрация Бунсидо во всех комбинациях, необычайные похождения японских юношей на вновь открытых океанских островах, мелодрамные истории из жизни токугавских обывателей. Весь ассортимент героев, требуемых империи. После японо-китайской войны провозглашается необходимость создания так называемой озаряющей беллетристики[77] со строго определенной тематикой: 1) оптимизм, воинственность и великодушие японцев, 2) патриотизм, преданность государству[78].
Развитие «низкой литературы» в роли оформителя эмоций бандзай-шовинистов идет параллельно с линией роста «высокой литературы» на протяжении всех десятилетий XX века.
«Низкая литература» не выдвинула из своей фаланги ни одного Киплинга, ни одного классного мастера. Ее кадры составлялись из бульварных сочинителей без всякой литературной квалификации. Мэтры дали правильный – с точки зрения литературной техники – эпитет этой литературе и были вправе решительно отгородиться от нее.
«Высокая литература» становится ведущей литературой и монопольно закрепляется во всех первоклассных литературных и политико-экономических ежемесячниках.
Заботы о занимательности, сюжете, высокопарной стилистике объявляются признаком «низколитературного» тона.
Мэтр Тойосима[79] заявил: «Чем выше писатель, тем легче он может писать вещи без сюжета. Писатели, которые не могут писать беллетристических вещей без „происшествий“, не могут считаться хорошими. То, что писатели стали описывать исключительно душевные переживания, надлежит считать достижением японской литературы».
«…Если смотреть с точки зрения „чистоты“, с точки зрения отсутствия элементов вульгарной занимательности, те рассказы, в которых нет „рассказа о чем-нибудь“, – самые чистые, выдержанные рассказы», – декламирует мэтр Акутакава[80].
Линия горизонта «высокой литературы» была четко проведена вдоль границ микрокосма.
Мэтры повторили токугавский бойкот окружающего мира, наложили табу на всё вокруг.
Страна неслась сумасшедшими темпами, пробегая вприпрыжку путь, проделанный белыми от машин Аркрайта и «Декларации прав человека и гражданина» до Моргана-старшего и одиннадцатидюймовых мортир.
Однажды вся иностранная колония Токьо широко открыла глаза, весь город украшается красными фонарями, в воздух пускаются тысячи ракет, публикуется конституция, через год зафункционировал парламент, продавцы газет забегали с криками о смене кабинетов, Мицуи и Мицубиси начинают коллекционировать заводы и рудники, в полиции сняли первый допрос с Окуномия, вожака союза двуногих лошадей-рикш, молодой ученый Катаяма[81] засел за сочинение о Лассале.
Сто двадцать второй по счету император впервые в истории Японии августейше посетил театр, на угольных копях острова Кюсю началась буза, в Сеуле японские солдаты ворвались во дворец корейского короля и излинчевали королеву, в уборных деревенских школ зажглись электролампы, землетрясение разрушило в один день 225 000 домов (1891 год), через два года – 10 000 домов, еще через два года – 13 066.
А высокие мэтры, закрыв глаза, зажав уши, твердили:
главное в романе —
это – быта и нравов —
идти на втором —
докопаться до дна чувств —
потайные углы души.
Япония начала держать экстерном экзамен на звание державы: полки со знаменами, на которых солнце изображено в виде многоногого краба, захватывают после трех побед весь юг Маньчжурии, флот китайского императора запирается в бухте и истребляется, адмирал Дин вешается, англичане выдумывают слово «джингоизм» по имени полумифической японской императрицы, первая стачечная победа железнодорожных машинистов.
А мэтры пишут:
Одзаки. «Много чувств, много горя»[82] – профессор теряет жену, переезжает к другу, мучается от воспоминаний, переезжает обратно, чтобы его не заподозрили в флирте с женой друга – длинный роман.
Хироцу. «Самоубийство в Имадо»[83] – гейша любит одного, отвергнутая, решает умереть, уговаривает любимого.
Хигути Итийо. «Кто выше»[84] – как растут вместе мальчик и девочка, как они меняют отношение друг к другу.
Огури. «Ночная пудра»[85] – описание кровосмесительной любви брата к сестре.
В 1902 году декларация «социал-демократической рабочей партии Японии», требующей упразднения всех вооружений, национализации частного капитала и земель; из-за корейского рынка, из-за фушуньского угля и маньчжурских бобов, из-за камчатской семги, ради прекрасных глаз Квантунского полуострова начинается война с росукэ, адмирал Макаров и художник Верещагин взлетают на воздух и тонут в воде, появляются кровавые лужи на маньчжурской карте: Тюренчен-Вафангоу-Ляоян-Шахэ-Мукден, по всей Японии буддийские панихиды, генерал Ноги жертвует двумя сыновьями-офицерами, капитан Хиросэ, беспробудный пьяница петербургских салонов до войны, тонет на брандере у входа в Порт-Артур и выплывает вскоре, облицованный медью, на одном из перекрестков Токьо, Стессель сдает саблю «макакам», ночные манифестации с бумажными фонарями на всех островах империи, 27 мая 1905 года две русских эскадры опускаются на дно пролива, чтобы через двадцать семь лет прославить Алексея Силыча[86], мир в Портсмуте, толпа в Токьо, недовольная условиями, разносит 140 полицейских будок, 38 зданий, 10 храмов, убивает и калечит 471 полицейского.
А мэтры:
Хасэгава. «Посредственность»[87] – мелкий чиновник влюблен, чувствует свое ничтожество, терзается, ноет.
Нагаи Кафу. «Цветы ада»[88] – молодая гувернантка в аристократической семье, история падения.
Таяма Катай. «Постель»[89] – пожилой педагог влюбляется в молодую ученицу, прокрадывается к ней в спальню, нулинская ситуация, но без пощечины.
Один не выдержал и выступил с категорическим советом своим коллегам начать изучение социологии и политэкономии – профессор филиологии Такаяма Тьогю. Он заявил:
Большинство нынешних писателей очень молоды, имеют скудную биографию <…> большинство их героев являются юношами до тридцати лет, как и сами литераторы, причем эти герои, ведя жизнь, сходную с авторами, не представляют интереса для широких кругов читателей <…> такие романы могут удовлетворить только часть учащейся молодежи.
Он придумал эпитет для замкнувшейся в своем квартальчике литературы мэтров: Мукосангэнрьоринтэкина – шесть слов по-джойсовски склеены в одно, переводится так: «Трехдомовнапротивсоседнихдвухная литература»[90].
Маленькое азиатское государство – чонкиначонкинахаракирифудзияма (в первом издании «Британской энциклопедии» статья Ялосса о Японии состояла
